Цена прощения - Татьяна Катаева

Все эти месяцы — боль, лечение, реабилитация, Вита, фотографии — всё это прах.

Она — моя единственная реальность.

Когда она сказала, что хочет ту картину... ту самую, где зверь держит женщину, я не сразу смог ответить.

Горло пересохло.

Почему именно её? Зачем ей эта боль и наша любовь на картине, раз она счастлива с другим?!

А вдруг нет... Вдруг несчастлива?!

Потому что эта работа — не просто полотно, и это можно было почувствовать только сердцем.

Это — мы.

Моя исповедь.

Моё наказание.

Моё признание в любви, спрятанное в линиях графита и тени.

Я не мог ей отказать. Не имел права. Если бы она просила отдать своё сердце и свою жизнь — я даже на секунду не задумался бы. Пусть только попросит.

Возвращение Виты — как ведро холодной воды на голову. Как всегда — не вовремя, не к месту, но закономерно.

Она разрушила тот хрупкий момент, в котором мы с Евой едва касались грани чего-то слишком настоящего.

Она говорила, а я почти не слышал. Потому что всё внимание было на Еве. Как она опускает глаза. Как напрягается её подбородок, чтобы не дрогнуть. Как делает шаг назад.

Как будто каждый сантиметр между нами — это расстояние, выстроенное из боли.

Я не удержал её тогда. Не имел права. Но, когда она поблагодарила и собралась уйти, я... не смог отпустить.

Пальцы сами нашли её руку.

Тёплую, хрупкую, дрожащую.

— Ты придёшь на фотосессию? — спрашиваю, хотя сам ненавижу этот вопрос. Потому что он выдаёт меня с головой.

Потому что в нём — всё.

Моя надежда. Моя жажда увидеть её снова.

Мой страх, что если она скажет «нет», я снова останусь в пустоте. Она смотрит на меня. И этот взгляд — как нож. Не злой, не холодный — просто настоящий. В нём — всё то, что между нами так и не умерло.

Всё, что мы пытались забыть.

И всё, что, несмотря ни на что, живёт.

Я вижу, как она колеблется. Как борется сама с собой.

Я хочу сказать ей, что не будет больно.

Что просто хочу увидеть её в объективе.

Что мне нужно поймать тот свет, который я потерял.

Но не говорю. Потому что это будет ложью. Будет больно. Будет невыносимо.

Пока она думает, я чувствую, как снова наполняюсь этим сумасшедшим ощущением — будто всё начинается заново.

И если она скажет «да» — я, возможно, не выживу. Но если скажет «нет» — точно умру.

Но если она всё-таки скажет «да», я её больше не отпущу. Пусть только откроет свою душу мне снова. Я увижу её настоящую — и тогда во всём признаюсь.

Скажу, что больше жить без неё не могу. И будь что будет.

Глава 30. Ева

Ущипните меня. Хотя нет, не трогайте. Если это сон, я не хочу просыпаться. Никогда. Хочу остаться тут навсегда. Главное — с ним. В этом раю. Да, странном, но нашем собственном. Ведь все стены в моих фотографиях. А в центре комнаты стоит кресло, в котором он сидел, скорее всего.

На меня смотрел? Как часто? Почему не сказал, что помнит?

— Саша? — резко к нему поворачиваюсь. У меня то ли шок, то ли... Я даже не знаю, как описать своё состояние. Шок — это слабо сказано.

— Да, принцесса?

Принцесса... Меня прорывает. Слёзы душат. Лишают возможности говорить, дышать, думать.

— Не плачь, прошу тебя. Не надо... — ловит он мои щёки в свои ладошки. А потом целовать их начинает. Слёзы мои таким способом вытирает.

Мамочки. Если можно умереть от счастья — я готова. Пусть лучше таким будет мой конец. В его руках. С его поцелуями. Зная, что он не забыл.

— Саша, скажи, что это не сон. Прошу... — задыхаясь, шепчу. — Скажи, что если я закрою глаза и открою — ты не исчезнешь.

— Не исчезну, — на выдохе говорит. Ему тоже сложно говорить. Чувствую, вижу, понимаю. — Ева?

— Что?

— Я люблю тебя! Прости меня! Что придурком таким был. Что тебя предал, отпустил, потом забыл. Прости, малыш.

— Не могу простить, — задыхаюсь, но говорю.

— Не можешь? — я успеваю увидеть боль в его глазах и глубокое отчаяние.

— Нельзя простить то, что уже давно простила. Я ждала тебя... Весь этот год... Месяцы... Дни... Секунды. Я каждый миг тебя ждала. А ты не приходил. Я думала, ты не любил...

— Любил! Так сильно любил, что жизнь чуть не отдал, чтобы вернуть тебя.

— А я не знала даже... Никто мне не сказал, что ты в аварию попал. Скрывали от меня. А я умирала в ожидании. Я должна была быть с тобой. Должна! — кричу в истерике. Мои руки, которые до сих пор висели ровно, как у куклы, резко вверх поднимаю и на плечи его кладу. Какой он... Тёплый. Родной. Настоящий.

— Тс-тс, не надо слёз. Мы всё исправим. Я теперь тебя никогда и никому не отдам. Поняла меня? Трупом лягу, но больше своих ошибок не повторю.

— Не надо трупов. Пожалуйста, — хнычу. — Просто будь рядом. Ладно? Мне большего не надо.

— Ева... Чёрт возьми. Как же я скучал... Как же сильно...

Его глаза полыхают огнём. Таким ярким, обжигающим, родным. Если бы он только знал, как я скучала...

Его губы находят мои, и в каком-то диком, страстном рывке поглощают.

Этот поцелуй — не просто прикосновение губ. Это крик, это мольба, это истерика наших душ, которые наконец нашли друг друга.

Он врывается в меня, как буря, как шторм, который год держали за решёткой. Его руки сжимают моё лицо, мои плечи, будто он боится, что я снова исчезну. А я — не сопротивляюсь. Сама держусь за него, как за иллюзию, боясь, что он может раствориться. Поэтому я впиваюсь в него, пальцы сами находят его волосы, цепляются за ворот куртки, за всё, что можно удержать, лишь бы не отпустить.

Мир рушится. Сознание плывёт. Но не в плохом смысле. Наоборот. Я словно растворяюсь в этой атмосфере. В этот момент. В нём. Всё вокруг перестаёт существовать. Нет воздуха, нет мыслей, нет расстояния между нами.

Только мы и этот поцелуй.

Солёный — от слёз.

Горячий — от дыхания.

Больной — от любви.

Он касается моих губ, как человек, который тысячу лет шёл по пустыне и наконец нашёл воду. Пьёт меня, глотает, задыхается. А я — отвечаю. Потому что я такая же. Я