Цена прощения - Татьяна Катаева

Потому что невозможно найти то, что навсегда приросло к тебе. Ты не потерял её. Не выбросил. Ты прирос. Насмерть. Пусть это и была обычная камера, которая создана для двоих.

У нас с Витой начались отношения. Она заслужила их. Долго ждала. Помогала. Поддерживала. Дать ей себя — это самое меньшее, что я мог. Поцелуи, секс, отдых, встречи, тренировки. Она просила — я давал. Но это было... Это было моей ценой.

Моей горькой ценой утраты любимой женщины.

Я сделал выбор — неправильный. За что и поплатился. И свой каждый день я платил цену за это сполна.

За два месяца отношений я, казалось, свыкся с её постоянным контролем и желанием всегда и везде быть со мной. С постоянными смс и звонками. С приходами в студию во время моей работы. Меня это жутко бесило и раздражало. Я терпеть не мог, когда без спроса врываются в моё пространство. Мы ссорились из-за этого. Часто. Но, кажись, у Виты была своя цель и своя точка зрения по этому поводу. И она не слышала меня. И не слушала.

И тогда я уходил. Прятался от всех в своём собственном мире. Там, где царила одна женщина. Там, где Ева была центром моего мира.

Я мог по несколько дней быть в маяке. Безвылазно. Мне не хотелось оттуда уходить. Я не мог отказаться от неё тут... Хотя в реальности — отказался. И тогда я садился на мотоцикл. Летал по набережной, ездил в леса, горы, одиночные трассы... Близкие не знали, что я вернулся к своему железному другу. Нельзя. Это была бы масштабная катастрофа, где мне пришлось бы выслушать всё семейство.

И так проходил день за днём. Неделя за неделей. Моя борьба с самим собой. Пока однажды... в самый обычный вечер я не увидел её в холле ресторана.

Год.

Ровно год я не видел её так близко. Не дышал ароматом, который я уловил мгновенно.

Клянусь, мне хотелось закрыть глаза и раствориться в этом самом моменте.

Клянусь, мне не хотелось врать. Но портить её жизнь своей, никому не нужной, правдой — я не хотел.

Клянусь, больше всего на свете, мне хотелось вырвать её из его рук.

Но я продолжал играть роль — одного актёра. Где театр — моя жизнь. А люди — пустые пешки. И только она — моя королева, стоит передо мной сейчас.

А потом я коснулся её руки — и весь мой мир иллюзии рухнул. Ни хрена я не актёр. Ни хрена я не живой. Ни хрена я не могу дышать. Но я всё так же разговаривал, улыбался и слушал её голос. В том ресторане включилась моя светлая и в то же время тёмная сторона.

Первая всячески пыталась быть правильной и не сказать лишнего. Отпустить свою любовь, дать ей право выбора — именно то, чего я лишил её в первый раз. Вторая — хотела сжать руки на шее у Антона и не отпускать, пока он не начнёт хрипеть. А потом, как в первый раз, похитить принцессу и увести с собой. Закрыть нас на десять замков и не выпускать в мир, в котором больше нет НАС.

Когда они ушли из ресторана, я сказал Вите самостоятельно отправить Еве приглашение, а сам уехал по делам.

Но вместо всех дел на свете я отправился к дому её родителей и смотрел на окна её комнаты. Сколько раз я сидел тут, в ожидании или надежде, что свет снова там загорится. Но тогда это была фантазия, сейчас — реальность.

После я поехал на маяк, где провёл всю ночь. Я не сомкнул глаз. Не мог. Когда она перед глазами, а в лёгких её аромат, сон кажется невозможным. Сняв со стены три картины, которые я не хотел показывать миру, я аккуратно запечатал их. Если она придёт, я хочу, чтобы увидела их. Потому что это МЫ. Потому что это отражение жило во мне, когда я не помнил.

Я еле дождался вечера. Верил, что придёт. Даже чувствовал. Слово себе дал, что если она не придёт на выставку — отпущу. А пока... пока ещё боролся сам с собой. Каждое мгновение ловил себя на мысли, что хочу рассказать ей правду. Что дальше жить во лжи невыносимо. Задыхаюсь. Умираю.

И когда она вошла, я сразу это почувствовал. Пусть и стоял спиной. Потому что в районе солнечного сплетения неожиданно начало гореть. Невидимые нити, что соединяли наши души, загорелись. Я резко обернулся.

Ева стояла в каких-то паре метрах от меня — живая, настоящая. Не призрак, не память, не картинка, которую я рисовал сотни раз в своих бессонных ночах. Настоящая. И я не знал — дышать или наконец-то задохнуться.

Свет в галерее резал глаза, шум голосов тонул в моих ушах, и только она — центр моего хаоса, единственная точка, где я мог зацепиться за реальность.

Я видел, как дрожали её пальцы, как едва заметно подрагивали ресницы. Она не играла. Не притворялась. Эта боль на её лице была настоящей.

И я чувствовал — всё это из-за меня. Она не простила. Не смогла отпустить боль и простить моё предательство. И это тормозило. Не давало права ворошить её раны и скрывать снова вены по живому. Мы можем не выдержать. Да ладно мы... Она главное. Она...

Когда я рисовал эти картины, я не помнил её. Но руки, чёрт возьми, помнили. Пальцы, кожа, тело — они всё помнили. И когда я рисовал, я не выдумывал. Я будто копал в глубине себя и оттуда вытаскивал каждую деталь. Её изгиб, родинку, ту особую линию плеча, когда она чуть склоняет голову. Я писал её из памяти сердца, а не разума.

Проклятие и спасение в одном лице.

А потом она едва не упала — и у меня внутри всё оборвалось. Это было, как в тот день… Только на этот раз я успел. Успел подхватить.

Тёплая талия под рукой, дрожащий вдох у самого уха, запах её духов, от которого у меня всегда кружилась голова. На секунду я позволил себе просто держать её.

Чувствовать.

Дышать ею.

А потом вспомнил — нельзя.

Не имею права.

Не после всего.

Но, чёрт возьми, как же тяжело было отпустить.

Я делал это тысячу раз — мысленно, физически, морально. Каждый день, сжимая кулаки, я убеждал себя, что