Цена прощения - Татьяна Катаева

километров, она. Одна. Среди гор. И я чувствую, как внутри меня рождается одно единственное решение — найти её. Но для начала я должен встать на ноги. Для начала я должен отпустить её, как она и просила. Потому что на старых осколках у нас не выйдет ничего. Я не хочу быть ей обузой. Не хочу жить быть с ней рядом и не понимать... Она меня простила или из-за жалости вернулась?!

— Диана, вызови ко мне юриста и главврача.

— Что ты задумал?

— Я подаю на развод и лечу в Мюнхен на операцию.

Глава 28. Саша

Самолёт гудел однотонно, будто перед бурей. Его трясло, меня внутри не меньше. Нервы давали сбой, я держался из последних сил.

Я сидел у иллюминатора, смотрел на облака и впервые за долгое время ощущал… страх. Страх был в каждой моей клетке.

Не за себя, а за то, что будет после.

Меня ждал Мюнхен. Клиника, о которой говорили как о последнем шансе. Врачи обещали чудеса, но между строк читалось совсем другое. Более страшное и разрушительное.

«Ты можешь никогда больше не встать на ноги! Сердце может не выдержать.»

Но я всё равно летел. Потому что должен попробовать. Потому что Ева должна увидеть меня стоящим. Не в кресле, не в постели, не сломанным. А живым. Настоящим. Тем, кого она когда-то любила.

Я хотел доказать себе, что не сломался. Хотел дать нам шанс. Себе шанс — всё исправить.

Когда мы приземлились, меня встретил доктор Шульц, высокий, седой мужчина с усталыми глазами.

Он говорил с отцом, а я не слушал. Я смотрел в окно, где сквозь дождь пробивалось солнце, и думал, что будь Ева рядом, она бы сказала, что это хороший знак.

Операция длилась семь часов. Семь часов ада, для моей семьи. Для меня обычный сон, из которого я просто вернулся живым. Я очнулся под глухие звуки аппаратов и запах антисептика. Сказать, что было больно — ничего не сказать. Боль выжигала изнутри, ломала на части. Но я цеплялся за воздух, за мысли, за Еву. Я знал, что чувствовать боль — это хорошо. Потому что значит, я живой.

Первые дни я не мог даже шевелиться. Главврач утверждал, что всё ок и идёт по плану.

А я злился. Психовал. Не мог быть в неведении. Мне казалось, что они от меня скрывают правду. Тянут время. Врут намеренно.

— По какому, мать его, плану?! Я не чувствую ног! — говорил я Диане. Только ей показывал свою слабую сторону. Она вынянчила меня. С такого дерьма доставала и прикрывала перед отцом, что знала мои все слабые и сильные стороны. Она мой родной брат, только в юбке.

Меня трясло от бессилия, злости, страха.

А потом... в одно утро, когда мне снился очередной кошмар, я резко проснулся и автоматом дёрнул ногой. Даже не сразу понял, что она пошевелилась. Потому что во сне я бегал, и в реальности... Рефлексы вернулись. Чувствительность. Способность шевелить пальцами.

Но самое сложное ждало впереди, когда началось восстановление. Слово красивое, будто обещает что-то светлое. На деле — ад.

Каждое утро превращалось в бой. Учился сидеть. Учился стоять. Учился заново ходить. Я стискивал челюсть, кусал щёку в кровь, но не позволял себе сдаваться.

Больше месяца я был с семьёй в Германии. А потом вернулся домой продолжать реабилитацию. Путь предстоял долгий, но я не сдамся.

Я скучал... Я так сильно тосковал за своей золотовлаской, что нутро выворачивало. Документы с подписью о разводе пришли уже после операции. Я понимал, что причинил ей боль... Снова. Но это было единственно правильное решение. Будь она рядом, я бы не встал на ноги. Потому что корил бы себя и считал это Божьим наказанием. Карой за предательство.

А сейчас... Я всё сделаю, чтобы полностью восстановиться, и поехать к ней. Пусть злится, лишь бы не ненавидела. Потому что последнего я не переживу.

По возвращении Вита снова стала мне помогать. Такая вся спокойная, внимательная, заботливая, но... чужая. Она не Ева и никогда стать ей не могла.

Да и после того, как я вспомнил всё, я не мог позволить себе касаться другой девушки. И пусть мы с Евой уже в разводе, я всё равно храню надежду на её прощение. Маленький, но шанс есть.

Но Вита словно не замечала моего равнодушия. Она всё так же нагло приезжала ко мне домой. Ходила на тренировки. Готовила ужины и даже оставалась ночевать. Для меня она стала подругой. Человеком, который понимает, как мне сложно бороться с собственными демонами. Как я ненавидел себя за каждый провал. За то, что не получалось с первого раза. За то, что нужно много времени на восстановление.

И Вита всё это отлично понимала, так как работала с такими, как я. Но я видел — она ждёт большего. Смотрела слишком долго. Дотрагивалась слишком мягко.

А я…

Я не мог.

— Вита, — сказал я однажды, когда она помогала мне делать шаги вдоль перекладины. — Не надо так.

— Как «так»? — притворно удивилась.

— Как будто я твой. Мы только друзья.

— Я просто хочу, чтобы тебе было легче, — с лёгким смешком отвечала она. — Ну и корона у тебя, Лисицкий. Думаешь, прямо все девушки умирают за тобой. Придержи бразды.

Месяцы тянулись как вечность. Врачи говорили — «вы делаете успехи». А я видел в зеркале просто живой труп, который учится ходить.

Я срывался. Орал. Швырял трость. Ненавидел мир, себя, ту аварию, тот день… Свою несдержанность. Ведь надо было просто дождаться сестру. И всё бы было по-другому. Но я так не хотел её отпускать. А сейчас...

Скучаю...

И всё время — скучаю. До боли. До тошноты. До безумия.

Она не покидала меня, даже во сне. Снилась постоянно. То смеющаяся, то плачущая, то уходящая прочь, снова и снова. Я просыпался в поту, сжимая кулаки, и шептал:

— Прости.

Ровно девять месяцев понадобилось мне, чтобы собрать себя по кускам. Чтобы заново научиться стоять. Чтобы шаг за шагом, через боль, снова почувствовать землю под ногами.

И вот теперь я стою в аэропорту, с билетом в руках и сердцем, которое вот-вот вырвется наружу. Меня ждёт Нью-Йорк.

Ждёт?

Или я тешу себя иллюзией, что могу заслужить её прощения? Что, несмотря на предательство, она будет меня ждать? Будь я на её месте, ждал бы ли я?

Ох! Ждал! Но я не могу судить её. Не могу обвинять. Сам сделал всё, чтобы уничтожить — нас!