Развод с драконом. Учительница для проклятых наследников - Диана Фурсова

Он замер. Не потому, что прикосновение было сильным. Потому что оно было её. Раньше она не раз касалась его так, чтобы остановить перед необдуманным шагом, поправить направление, напомнить, что сила не всегда первая дверь. После развода такое движение могло бы стать болью. Сейчас стало решением.

— Если мы пойдём к Селесте, — сказала Элиана, — потеряем время. Она этого и хочет.

— А если у неё дети?

— У неё ключ. Дети там, куда этот ключ ведёт.

Ардан смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул.

Не приказал. Не спорил. Услышал.

И это было так непривычно, что Элиане стало почти страшно.

— Морн, — сказал он, не отводя от неё взгляда. — Заприте гостевое крыло внешним контуром. Не выпускайте леди Вейлор и лорда Тарвина без моего распоряжения.

— Если они потребуют основание?

— Скажите, что ректор наконец-то вспомнил о собственных дверях.

Губы Морн едва заметно дрогнули.

— Слушаюсь, милорд.

Они пошли через восточную лестницу, потом вниз, в старые крылья, где Академия переставала быть школой и становилась памятью о крепости. Здесь не было ковров, только голый камень. Не было ламп, только редкие окна-бойницы, пропускающие серый рассвет узкими полосами. На стенах местами ещё виднелись старые знаки первых драконьих родов: не парадные гербы, а грубые вырезанные метки — коготь, глаз, крыло, круг, рассечённый молнией.

Элиана шла рядом с Арданом. Не позади. Не под защитой его плеча. Рядом.

Он заметил это.

И не попытался изменить.

— В первый раз я шёл здесь один, — сказал он после долгого молчания.

Элиана не сразу поняла, что он говорит о Рейнарде.

— Сколько вам было?

— Семнадцать. Я был уверен, что если найду дверь, то смогу всё исправить.

— И нашли?

— Да.

— Но не ту.

Он кивнул.

В его голосе не было жалобы. Только старая вина, ставшая частью дыхания.

— Рейнард стоял в зале испытаний. Он сказал мне уходить. Я не ушёл. Тогда башня заговорила его голосом и попросила открыть западную створку. Я открыл.

— Что было за ней?

Ардан остановился у развилки. Три коридора уходили в разные стороны: левый — вниз, правый — к слепой арке, средний — в темноту, где воздух казался гуще.

— Совет, — сказал он. — Не люди. Их печати. Их право войти. Когда я открыл створку, я впустил в зал тех, кто не мог войти без согласия крови Рейварда.

Элиана посмотрела на него.

— Вы были ребёнком.

— Достаточно взрослым, чтобы знать цену двери.

— Нет, Ардан. Достаточно испуганным, чтобы поверить голосу брата.

Он резко повернул голову.

В полумраке его глаза казались почти чёрными.

— Не оправдывайте меня.

— Я не оправдываю. Я называю.

Он молчал.

Элиана подумала, что ещё недавно в такой паузе между ними обязательно встала бы ссора. Он бы закрылся. Она бы ударила словами. Потом они разошлись бы каждый в свою гордость, и правда снова осталась бы где-то между ними, как дверь, которую никто не открыл.

Теперь они не могли позволить себе такую роскошь.

— Куда дальше? — спросила она.

Ардан посмотрел на три коридора.

— Средний ведёт к старому испытательному кругу. Но если дети идут к источнику, они выберут не его.

— Почему?

— Он слишком очевиден.

Элиана вспомнила Терэна, который чувствовал усталый камень, Миру, слышавшую башню, Кая, способного скрыть страх дерзостью, близнецов, чья связь была не слабостью, а ниткой через темноту.

— Они пойдут туда, где их никто не ждёт, — сказала она.

Ардан посмотрел на правую слепую арку.

— Старый ход для служащих. Его замуровали после первого зимнего цикла.

— Терэн мог найти пустоту за стеной.

— Да.

Он подошёл к арке и положил ладонь на камень. Серебро его силы вспыхнуло по линиям стены, но камень не поддался. Только глухо отозвался, как зверь, которому не нравится чужая рука.

— Он не откроется мне, — сказал Ардан.

— Потому что вы ректор?

— Потому что я уже однажды открыл не ту дверь.

Элиана подошла ближе. Камень был холодный, но под ладонью чувствовалась странная дрожь. Не враждебная. Настороженная.

— Терэн, — сказала она тихо, сама не понимая, зачем обращается не к камню, а к мальчику, которого здесь нет. — Если ты прошёл здесь, оставь нам след. Не для взрослых. Для меня.

Ардан ничего не сказал. Не одёрнул, не назвал это бессмысленным.

В стене что-то щёлкнуло.

Тонкая трещина прошла по арке снизу вверх, а потом камень разошёлся ровно настолько, чтобы человек мог протиснуться боком. Из щели пахнуло пылью и холодом подземных залов.

Элиана посмотрела на Ардана.

— Иногда камень слушает не силу.

— Я заметил, — ответил он.

В его голосе было почти что восхищение. Очень тихое. Очень осторожное. Она сделала вид, что не услышала, потому что иначе сердце снова могло вспомнить слишком много.

Ход оказался узким. Им пришлось идти почти боком, освещая путь маленьким ректорским огнём, который Ардан держал над ладонью. Серебристый свет скользил по стенам, выхватывая старые царапины, отпечатки детских ладоней, линии, похожие на корни. В одном месте Элиана заметила на камне свежий след сажи.

— Кай, — сказала она.

Ардан присел и коснулся стены рядом со следом.

— Он сдерживался. Огонь не сорвался, только отметил путь.

— Значит, они шли вместе.

Дальше нашли две тонкие ленты, завязанные узлом на выступе камня.

Лир и Лира.

Потом маленький кусок серой ткани с застёжки в форме книги.

Мира.

Эти следы должны были успокаивать. Дети живы. Они оставляют метки. Но с каждым знаком Элиане становилось страшнее. Не потому, что они терялись. Потому что они шли слишком осознанно. Пятеро детей, вчера ещё учившихся удерживать деревянное кольцо, теперь шли к древнему залу, чтобы взять на себя то, что должны были разбирать взрослые.

— Они думают, что если уничтожат источник, испытание не состоится, — сказала она.

— Или что если источник уничтожит их, Совет не сможет обвинить вас в провале.

Элиана резко остановилась.

— Не говорите так.

Ардан повернулся.

— Мы должны рассматривать все…

— Не как Совет. Не сейчас.

Он замолчал.

В узком проходе между ними было слишком мало места. Элиана чувствовала его дыхание, холод его силы, напряжение руки, в которой он держал огонь. Он был близко настолько, что достаточно было одного движения, чтобы коснуться. Она не коснулась. Он тоже.

— Они не погибнут ради моей репутации, —