Мертвецки влюблён в тебя - Одария Вербенова

— Кто это был? — спрашивает Пертинакс встревоженно, склонившись над ней, сидя на краю кровати.

— Не знаю... голоса не было... И лица не видела.

Она поворачивает голову ко мне. Глаза теперь не пустые, в них настоящий страх. И... жажда.

— Ты... ты должна пообещать... — её пальцы впиваются в мою руку, пойманную у шеи. Холодные, но с невероятной силой. — Никому. Ни слова. Ни медсестре, ни охране, ни декану, ни тем более ректору. Я не доверяю тебе, так что если кто-то узнает обо мне, буду знать, что это ты. И убью.

— Но тебе нужна помощь — хмурится Пертинакс.

— Помощь? — она горько усмехается, переведя взгляд на него и отпустив мою руку. — Мне уже не помочь. Я чувствую, как внутри что-то растёт, разливаясь огнём. Как будто... я больше не я.

— Ты... — он замирает. — Ты стала...

— Я не знаю... — шепчет она с сожалением. — Но запах... ваш... пульс... он... звучит, как музыка.

Она закрывает глаза.

— Обещайте... что сохраните тайну. В эти дни много говорится о ненависти к вампирам. Я не хочу... быть изгнанной.

— Но ты можешь... — Пертинакс сглатывает, — напасть на кого-то? Ты новообращённая, ты...

— Я не хочу... — она плачет, судорожно всхлипнув. — Но я прошу о молчании. Если кто-то узнает, я убью Валери, и мне будет не важно, ты проболтался или она.

Я и Пертинакс снова переглядываемся. В его глазах — ужас и печаль.

— Обещаем, — говорю я.

— Но ты остаёшься здесь, — добавляет Пертинакс. — До тех пор, пока не будешь уверена, что контролируешь себя.

— Спасибо, — шепчет она ему. — Спасибо... за то, что не бросил.

В этот момент я понимаю, что между этими двумя есть симпатия.

Я укрываю её пледом, но Пертинакс просит меня оставить их вдвоём. Ничего не спрашиваю, но понимаю — он будет её кормить. Собой.

Глава 36

«Никакой крови, никакой жестокости!».

«Кровь, жестокость!».

«Нет кольям, да легальной крови!».

«Колоть вас кольями, лишить прав!».

Плакат с лозунгом на стене возле входной двери ПГО исписан маркерами и краской. Теперь он изрезан в клочья, и его рваные бумажные полосы свисают, как содранные кожа и мышцы. По краям угадываются следы ножа или ножниц, рваные, злобные, будто кто-то в ярости вонзал лезвие снова и снова.

Вся нижняя часть плаката облита густой красной краской, застывшей на стене тягучими каплями.

А рядом, на сером камне стены, мелом нарисован осиновый кол. Тонкий, заострённый, идеально прямой. У его основания три короткие чёрточки, намекающие на отсчёт количества поверженных врагов.

Ветер шевельнул обрывки плаката, и я со вздохом открываю тяжёлую дверь ПГО с сохранным гербом с изображением перечёркнутой капли крови.

— Ты сегодня первая, я ещё даже не начал продажи, — приветствует меня Пертинакс. — Часовая башня едва успела отбить семь утра.

На нём рабочий фартук, а на руках перчатки — я застала его за влажной уборкой. Обычно светлый и улыбчивый, сегодня этот молодой мужчина бледный, с синяками под глазами, которые не скрывают даже стёкла очков, и видно, что уставший.

— Как она? — спрашиваю тихо, подойдя к прилавку.

— В порядке, — кивает, убирая влажную тряпку в чашу с водой и стягивая с рук перчатки.

— Извини, что так рано, я просто должна была спросить. Но если ты не против, мне нужно три пробирки защитного порошка.

— Осталась последняя до нового привоза, — наклоняется, чтобы достать её из под прилавка.

— Уже можно волноваться? — хмурюсь.

— Пока не вижу для этого причин.

Он качает головой, стараясь успокоить меня, но я вижу скрытое беспокойство в его голубых глазах. Из-за ситуации с Ритой это или из-за намечающихся проблем с поставками — хорошего в любом случае мало.

А ещё он сказал «пока».

— Думаю к празднованию годовщины основания Академии всё точно будет в порядке, — в моих словах скрытый вопрос.

— Я тоже так думаю, — машинально принимает мои деньги, словно зомби.

Из ПГО выхожу в смешанных чувствах. Однако, пока возвращаюсь в спальный корпус, в голове абсолютная пустота без единой мысли — я будто и не в реальности вовсе, а где-то очень далеко.

В чувство меня приводит визг пилы — как раз прохожу мимо стройки.

По всему двору Академии уже выросли деревянные каркасы кабинок для будущих мини-музеев — по одной для каждого факультета. Они стоят полукругом, обращённые к часовой башне, как будто сами факультеты собрались на совет.

Нанятые ректоратом плотники с семи утра, сразу после боя часовой башни, принялись за работу. Одни срубают углы балок топором, другие громко переговариваются, пилят доски циркулярками, искры от которых вспыхивают в лучах пока ещё скромного солнца.

Стук молотка, визг пилы, скрип древесины — всё это сливается в странный в своей обычности шум. Настолько естественный, что кажется чуждым здесь. В воздухе теперь пахнет не только нарастающим напряжением среди адептов, но и свежей сосной, клеем и древесной пылью.

Потому что праздники никто не отменял, а особенно двадцатилетнюю годовщину со дня основания Академии имени Изидора Листа.

— Проснулась? — спрашиваю тихо, когда вхожу в комнату.

Мне показалось, что Эйко ворочалась, но теперь она под одеялом по самую макушку и молчит.

— Уже почти восемь, — шепчу ещё тише на случай, если она правда спит.

***

Девять утра — начало учебного дня.

Амалия методично диктует нам новый материал, параллельно привлекая наше внимание к доске с таблицей из трёх столбиков. Она комментирует каждую новую строку текста, которую вписывает в эту таблицу Тарас, вызвавшийся выйти первым и блеснуть своими знаниями.

Самый скудный из стобиков — столбик «человек». Там всё итак понятно, в отличие от «вампира» и «призрака».

— Какая ещё особенность есть у призраков? — спрашивает Амалия у аудитории и самого старосты. — О чём мы ещё не вспомнили?

Я склонилась над тетрадью, боясь привлекать к себе внимание. Всё занятие пытаюсь уловить суть происходящего на доске, но мои мысли витают где-то между строчками конспекта и запахом геля для душа, который исходит от Адама, что сидит рядом со мной и гладит меня ногой по ноге.

Я чуть пинаю его, но Дикий