Мертвецки влюблён в тебя - Одария Вербенова

разводы на щеках, будто она шла под дождём и падала от изнеможения. Глаза сохраняют естественный карий цвет, но они запавшие, с лихорадочным блеском. Сама Рита дрожит, её пальцы, вцепившиеся в косяк, белые от напряжения.

— Валери... — прохрипела она. — Нужно... поговорить. Только с тобой. Наедине.

Её голос звучит, как скрип старой двери — тихо, надломленно, с трудом.

Я оглядываюсь на Златовласку, которая хоть и поглядывает в нашу сторону, но занята отражением в зеркальце и тем, чтобы устранить следы недавних слёз.

— Рита, ты больна? — спрашиваю, чтобы она не выглядела странно для Эйко. — Тебе плохо? Давай я провожу тебя в медпункт, — намекаю на то, что мы можем выйти и поговорить в другом месте.

Например, в её же собственной комнате.

Во взгляде Риты мелькнуло что-то странное. Что-то тёмное. Что-то, что не должно быть в глазах человека.

— Здесь. Сейчас же, — чеканит каждое слово. — Это важно.

— Мне всё равно уже пора, — подаёт голос Златовласка, накидывая на себя дублёнку поверх платья. — Можете тут поговорить.

Она поняла, что «мешает» нам и спешит свалить из комнаты. Всё равно быть с Гессием приятнее, чем наблюдать странную незнакомую девчонку в своей комнате.

Эйко уходит, протискиваясь в дверной проход мимо Риты, которая и не думает подвинуться. Мне на миг становится страшно, что Рита сможет причинить вред моей соседке.

Но всё обошлось — Златовласка ушла невредимой. Только после этого неожиданная гостья входит внутрь и закрывает за собой дверь, отрезая нас от всего мира.

Она не такая, как всегда — не такая яркая, дерзкая, с огнём в глазах. Не та, кто однажды спасла меня от насилия Дастина. Её кожа стала почти прозрачной, будто под ней совсем не осталось крови. Губы словно синеют на моих глазах, веки опухли, но в зрачках пылает жар — не от температуры, а от голода.

Рита держится за косяк, как утопающий за бревно, и её пальцы оставляют на дереве пугающие вмятины — настолько она на пределе.

— Валери... — шепчет она. Голос звучит, как треснувшее стекло. — Я больше не могу.

— Тебя кто-нибудь видел, пока ты сюда шла? Ты же знаешь — если кто-то увидит тебя такой и всё поймёт, то...

— То я тебя убью, как и обещала, — перебивает она, и в её улыбке мелькнули клыки — слишком длинные, слишком острые. — Я почти не чувствую собственного тела... Но я чувствую запах. Люди... Они пахнут так сильно... Я боюсь, что ворвусь в любую комнату и...

Она резко закрывает лицо руками. Всё её тело содрогается от невидимого мне внутреннего шторма.

— Я не хочу убивать, — шепчет она. — Все пьют защиту, но этот запах... Он везде. В стенах. В воздухе. В тебе.

Я подхожу к ней ближе, осторожно, как к раненому зверю.

— Сядь, — говорю мягко, но твёрдо. — Дыши. Я с тобой.

Рита делает несколько медленных шагов и повалилась на мою кровать, как марионетка, у которой перерезали нити. Её дыхание неровное, прерывистое.

— Ты единственная, кто знает, — говорит она. — Кроме Пертинакса. Но я не хочу, чтобы он меня видел такой. Помоги мне! Если я сорвусь, то кого-нибудь убью и напьюсь отравы. Я умру! Не хочу погибать...

— Я достану тебе кровь, — оглядываюсь на темноту за окном.

Рита закрыла глаза.

— Ты не представляешь, каково это... Когда голод становится голосом. Голова так сильно болит, а голос всё шепчет: один укус — и ты свободна от страданий, один укус — и боль пройдёт. Я боюсь, что однажды потеряю контроль, что не остановлюсь.

— Ты остановишься. Потому что ты сильная, ты помнишь, каково быть человеком.

Накрываю Риту пледом, хотя знаю, что та дрожит не от холода, а от борьбы внутри себя. Сама же думаю о том, могу ли я оставить её одну в таком состоянии. Что мне делать с ней?

Воздух в комнате стал густым, как перед грозой. Ни ветра с улицы, ни звука — только тяжёлое молчание, в котором слышно, как капает вода из крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Словно отсчёт перед чем-то неизбежным.

Я стою у окна, не сводя глаз с Риты.

Та сидит на кровати, сгорбившись, будто пытается уместиться в себе самой. Её пальцы судорожно сжимают край пледа.

— Сможешь продержаться полчаса или час, пока я ищу для тебя кровь?

Рита медленно подняла голову. Её глаза налились красным, в них больше нет боли. Только голод. Голод, который смотрит сквозь меня, как сквозь стекло. Как на кусок мяса, как на источник жизни.

— Ты... пахнешь ещё сильнее, — хрипит Рита. — Боишься? Я слышу, как бьётся твоё сердце, слышу каждый его удар...

Я почувствовала, как по моей спине прополз ледяной змей, и сделала шаг назад.

— В моей крови защита. Помни об этом.

— Я пытаюсь — Рита резко вскакивает на ноги. Голос её стал ниже, грубее, будто кто-то другой говорит изнутри её тела. — Но я вижу твою вену на шее, вижу, как она пульсирует. Ты точно боишься. Я чувствую, как кровь течёт под кожей... такая тёплая... Не знала, что страх заставляет так пахнуть... Теперь я понимаю, почему вампиры бывают жестоки.

Она делает медленный шаг вперёд, а мой взгляд хаотично бегает по комнате, чтобы зацепиться за что-нибудь, что сможет стать моим спасением.

— Я голодна, — шепчет Рита, и в этом шёпоте прозвучало что-то такое, отчего тело замирает в ожидании опасности. — И ты единственная, кто может мне помочь.

Я сглотнула. Сердце бьётся так, что, кажется, оно вот-вот вырвется из груди. Я знаю: ещё один шаг — и инстинкт победит разум. Рита не остановится.

И тогда она не выживет. Или мы обе.

Глава 38

— У тебя лицо в грязи, — говорю нарочито ровно, почти спокойно. — Ты упала на улице? Давай я проведу тебя в ванную и помогу смыть всё это.

Рита замерла, удивлённо моргнув. В её глазах мелькнуло сомнение, ведь голод борется с остатками разума.

— В ванной? — прошептала она, — проведя рукой по своему лицу, будто изучая его.

— Да, — киваю. — Я принесу полотенце. И может, найду что-то от головной боли. Ты ведь плохо себя чувствуешь? Это поможет тебе пережить ожидание, пока я добываю тебе... еду.