Мертвецки влюблён в тебя - Одария Вербенова

— Никто не ответит? — спрашивает Амалия строго.

Сначала это был просто взгляд. Долгий, совсем не случайный, слишком настойчивый, чтобы быть невинным. Потом лёгкое соприкосновение коленями. А теперь Адам потянулся к моему бедру под партой и принимается гладить его, ничего не стесняясь.

— Они живут среди нас, — тянет руку Дастин, — но могут покинуть этот мир, когда сами того пожелают. Навсегда и без возможности вернуться.

— Тогда наступает истинная смерть, — кивает Амалия, наблюдая за тем, как Тарас вписывает новую озвученную информацию в столбик «призрак».

Я пишу то же самое в свою тетрадь.

— А правда, что существует малоизвестный секретный способ насильного устранения призраков? — спрашивает кто-то с задних рядов.

— Это информация не для первого курса, — холодно отрезает ректор.

Меня пронзает болью и тревогой при мысли о том, что мои родители могут быть в опасности даже будучи призраками. Они не должны были уйти насовсем, они должны дождаться меня, но...

Рука Дикого проникает мне между ног.

Я щипаю его за запястье и отодвигаюсь чуть в сторону, освобождаясь. Он не унимается, его палец медленно скользит по краю моей тетради, коснулся моего мизинца. Лёгкое прикосновение, но такое многозначительное.

Я затаила дыхание и повернула к нему голову. Он не отводит глаз от доски, будто бы слушает лекцию ректора. Но палец продолжает играть: касается моих пальцев, рисует на ладони крошечные круги, словно уговаривая и приглашая...

Он наклонился ко мне, будто бы что-то уточнить, и его губы почти коснулись моего уха.

— Я ведь не отвлекаю тебя от лекции? — прошептал он.

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты спрашивала, почему именно тебя я выбрал, — усмехнулся он. — Но я дурак, признался, что ты напоминаешь мне мою бывшую. Когда перестанешь обижаться? Хочу-то я сейчас тебя.

Я хмурю лоб, не понимая, о какой бывшей идёт речь. С каждым новым днём у меня к этому клыкастому всё больше вопросов...

И тут его рука переместилась, полностью сжав мою руку — твёрдо, уверенно.

Я почувствовала, как жар разливается по моей шее, щекам, а моё сердце бьётся так, что, кажется, слышно на всю аудиторию. Ну зачем он это делает? Практически прилюдно...

— Я не обижаюсь, — начинаю говорить, пока Адам не остановил меня, приложив палец к моим губам.

Через несколько секунд он убирает палец, отпускает мою руку и расслабленно откидывается на спинку стула, глядя на доску с таблицей, заполняемой Тарасом.

Брусок мела стучит по поверхности доски, поскрипывают стулья, кто-то перешёптывается. Обвожу взглядом опущенные к тетрадям головы, гадая, мог ли кто-то услышать лишнее. Кто-то, кто является вампиром.

Мой взгляд натыкается на сидящую в одиночестве Златовласку, так как Гессий вызвался быть одним из добровольцев, чтобы помочь собрать предметы для будущих мини-музеев, строящихся во дворе. Её волосы, как завеса, скрывают лицо — она словно намеренно прячется за ними.

Эйко чуть повернула голову, и в этот краткий миг я замечаю: по её щеке скользит слеза. Златовласка быстро, почти рефлекторно, провела тыльной стороной ладони по лицу, будто смахивая пылинку.

Глава 37

Я сижу на краю кровати, обхватив колени руками, и молча наблюдаю, как Эйко суетится перед зеркалом. Моя неугомонная соседка, обычно такая собранная и энергичная, сегодня будто живёт в другом измерении.

Её движения резкие, но бессмысленные — она вытащила платье из комода, бросила его на стул, снова взяла, снова бросила... Потом схватила тюбик туши для ресниц, но он выскользнул из её пальцев и с глухим стуком упал на пол.

— Эйко... — зову её, но она даже не обернулась.

Теперь Златовласка взяла кисточку для теней и зеркальце, но руки дрожат. Тени ложатся криво: один глаз оказался в насыщенном зелёном цвете, другой заметно бледнее. Она даже не заметила своей оплошности, и уже потянулась к помаде, но промахнулась — мазок ушёл мимо губ, оставив алый след на коже у уголка рта.

Я медленно встаю и подхожу к ней ближе. Вижу, как Эйко смотрит в зеркало, но не на своё отражение, а словно сквозь себя. В её глазах нет ни радости, ни волнения, ни даже лёгкого трепета, который обычно сопровождает сборы к встрече Гессием. Только пустота. И страх.

— Ты точно хочешь встретиться с ним? — спрашиваю с сомнением.

Златовласка резко повернулась ко мне.

— Снова подозреваешь Гессия в чём-то плохом? — спрашивает требовательно и с обидой в голосе.

— Нет, я просто не понимаю, что с тобой сегодня. Просто пытаюсь понять...

— О, Валери Острозубка решила изобразить дружеское участие! — саркастично усмехается. — С каких пор тебя интересует моё состояние?

— Я понимаю, что заслужила такой тон, но действительно переживаю за тебя. Всё-таки мы уже не одну неделю живём в одной комнате.

Мой ответ немного успокаивает Златовласку. Она с шумом вздыхает, а после говорит:

— Он здесь не при чём. Просто я встретила того, кого ненавижу больше всех на свете. Я надеялась, что больше никогда не увижу его рожу, но увидела. И он меня увидел. Мы встретились взглядами, и он...

Она замолкает, задавленная эмоциями.

— О ком ты? — спрашиваю, садясь на край её кровати.

— Мой отчим, — выдавливает с трудом и со слезами на глазах. — Он здесь, на территории Академии.

— Кто он? Преподаватель? Кто-то из подсобных рабочих?

— Плотник. Он один из тех, кто размахивает топором, помогает Академии подготовиться к годовщине.

— О...

Мне хочется спросить, что произошло между ними, но это настолько личный вопрос, что не решаюсь. Мы не близкие подруги, а я долгое время игнорировала попытки Златовласки подружиться со мной.

— Держись подальше от плотников, Валери, — говорит она мне серьёзно. — Один из них ужасный человек. Моральный урод.

В дверь стучатся.

— Наверное, это Гессий за тобой пришёл, — говорю.

— А ты никого не ждёшь? — спрашивает. — Гессий должен ждать меня у себя.

— Нет...

Ещё три удара. Настойчивых, но таких медленных, как будто кто-то с трудом поднимает руку, чтобы постучать.

— Я посмотрю, — говорю, идя к двери.

Проворачиваю ключ в замочной скважине и тут же замираю: на пороге передо мной стоит Рита Цвет.

Её лицо белое-белое, почти восковое. Губы синеватые, а тёмные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь висят мокрыми прядями, оставляя грязные