Мертвецки влюблён в тебя - Одария Вербенова

притягателен для меня. Меня позорно влечёт к нему, и я вновь понимаю, что пришла сюда не только ради вопросов. Потому что с каждой минутой, что я провожу здесь, мне всё сложнее не обращать внимание на оголённый участок кожи в вырезе его рубашки и на то, что вся комната пропахла этим гелем для душа, что сводит меня с ума.

Это невыносимо. Дикий буквально только что пил при мне кровь. Намеренно демонстративно, издеваясь над моим влечением. Ведь он всё понимает, всё видит.

А иначе не выглядел бы таким самоуверенным и довольным.

— Накажу, — нахально скалится.

И вдруг он делает резкий шаг вперёд с решимостью того, кто слишком долго сдерживался. А я не успеваю отступить...

Его губы находят мои — не нежно, но и не грубо. Словно он хочет доказать что-то — себе, мне, всему миру. Что он не только кровопийца, что в нём есть и чувство, и страсть, и сама жизнь.

Я сдаюсь сразу: с отчаянной жадностью отвечаю на поцелуй. Ругаю себя всеми возможными словами и всё равно позволяю целовать.

— Ты задолжала мне извинения, Валери, — говорит Адам прямо возле уха, осыпав меня всю мурашками.

Его голос прозвучал так порочно, что мои колени слабеют от волны возбуждения, испугавшей меня, заставшей врасплох.

Руки Адама тем временем скользят по моей спине, впиваются в бёдра, притягивают ближе. Он выше, намного сильнее, и в этом есть что-то первобытное, что заставляет моё сердце биться вдвое быстрее.

Поцелуй становится глубже. Языком он толкается мне в губы, просит доступ, а я снова поддаюсь.

Дикий стонет, и в этом тихом звуке словно боль смешалась с удовольствием. Именно этот звук приводит меня в чувство — вот теперь я испугалась по-настоящему. Себя. Потому что хочу его. Его всего.

Нельзя.

Он вампир.

От вампиров одни беды. За ними всегда тянется кровавый след смертей. Они никогда не станут мирными. Никогда не оставят в покое невинных. Из-за них умирают люди, умирают члены Совета.

И я до сих пор не знаю по какой причине пострадали мои родители, не приложили ли вампиры руку и к этому.

Не мой личный враг целует ли меня сейчас.

— Знаешь, — шепчет Адам проникновенно между поцелуями, — есть какое-то особое удовольствие в том, чтобы видеть, как ты меня хочешь, не смотря на все твои презренные взгляды.

Это последняя капля.

— Куда ты? — растерялся Дикий, когда с отчаянной решимостью отталкиваюсь от его твёрдой груди.

Он не ожидал, что я рванусь из его рук, как и не ожидал того, что я схвачу со стола стакан, из которого он недавно пил.

Я разбиваю его о край — резко и со всей силы. Осколки сыпятся на стол, на пол под наши ноги. Один — острый, как нож, я хватаю в руку.

Прежде чем Адам успевает среагировать, я провожу им по внешней стороне запястья. Появляется тонкая, не глубокая рана, но достаточная для того, чтобы выступила кровь.

Яркая. Ароматная.

Тёплая.

Дикий замер.

Синие глаза вспыхнули сначала голубым, а после красным светом. Не просто потемнели, а взорвались огнём, в центре которого зрачки расширились, как у зверя.

— И что теперь будешь делать? — почти кричу. — Как теперь будешь наказывать за то, что я смею задавать тебе вопросы, которые касаются меня лично?! В моей крови защитный порошок — хватит ли теперь тебе выдержки продолжить меня наказывать? Как тебе такая проверка?

Намеренно и с особой агрессией возвращаю ему слова о проверке и выдержке. Моё дыхание сбивается, а губы дрожат — я сама не ожидала от себя такой сцены.

Глава 33

Он смотрит в мои широко распахнутые глаза, на дрожащие губы, на прядь волос, упавшую на щёку и на тонкую алую линию на моей руке. Всё внутри меня кричит о тревоге... и о желании быть спасённой из капкана собственных чувств.

Даже если моим спасителем будет сам Адам.

Красные глаза вновь становятся синими, почти сливаясь с окружающей полутьмой. Он смотрит на меня, ничего не говоря, не выражая никаких эмоций. Но за этим показным спокойствием затаился зверь — я вижу его прищур и тихую поступь.

Такую же, какой сейчас крадётся ко мне Дикий. Стекло хрустит под его ногами, лопаясь, разлетаясь в стороны.

— Не шевелись, — говорит он тихо. — А иначе мне придётся схватить тебя, и ты испугаешься.

— Что ты задумал?

— Отнести тебя в более безопасное место. Смотри что ты наделала, — кивает на осколки под нашими ногами, — теперь придётся тебя спасать.

В один миг его руки обхватывают меня — сильные, твёрдые, уверенные. Я судорожно вдохнула воздух, но не от боли, а от внезапного ощущения, что больше ничего не имеет значения, кроме этих рук.

Лёгким, но решительным движением он поднимает моё тело с такой лёгкостью, будто я пёрышко. Мои ноги повисли в воздухе, а руки инстинктивно обвили его шею.

Теперь Адам несёт меня к кровати. В каждом его шаге отчётливо читается сила и решимость, граничащая с одержимостью, которую я вижу в его взгляде, что ни на секунду не отрывается от моего лица. И в этом взгляде читается всё: напряжение, сдерживаемый гнев и невероятное, почти запретное желание.

Он опускает меня на кровать так медленно, будто боится сорваться. А после нависает надо мной, блокируя меня с обеих сторон руками.

— Ты моя, — говорит он, — и я не позволю тебе остановить нас.

Он берёт мою оцарапанную стеклом руку и кладёт поверх своей плоти — уже твёрдой, пульсирующей под тканью брюк. Моё дыхание замирает. Адам тоже не двигается. Просто держит мою ладонь там, где его тело кричит о желании.

— Чувствуешь? — шепчет он. — Нет у меня никакого контроля и выдержки. Так что мне плевать, даже если ты истекаешь кровью.

Дикий больше не удерживает, но я не убираю руку, а наоборот слегка сжимаю её, обхватив сильнее жаждущую плоть через тонкую ткань. Чувствовать его, видеть как сбивается дыхание, как сильнее пульсирует вена на шее — чистый кайф.

— Тогда почему смеёшься надо мной? — спрашиваю, глядя в его тёмнеющие глаза.

— Я не смеюсь, — отвечает он сдавленно. — Просто радуюсь тому, что ты здесь.

Да плевать, что Адам от меня скрывает, о чём молчит и какие имеет замыслы. Одно точно правда: он хочет меня не меньше, чем я