Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

Эвелина посмотрела на неё и впервые за всё время увидела не просто жестокость, не просто власть, не просто женщину, привыкшую ломать чужие жизни ради порядка. Она увидела пустоту. Огромную, холодную, выложенную серебром пустоту, где когда-то, возможно, тоже была рана. Но Селеста так долго строила вокруг неё стены, что теперь готова была похоронить под ними всех.

— Вы готовы убить собственный дом, лишь бы не признать, что были неправы? — спросила Илария.

Селеста медленно повернулась к ней.

— Дом, которым правит стыд, уже мёртв.

— Нет, — сказала Эвелина.

Слово прозвучало тихо, но чёрные голоса вокруг на миг стихли.

Эвелина выпрямилась.

Ей было страшно. Не красиво, не возвышенно, не так, как в сказаниях о женщинах, которые идут на судьбу с гордым лицом. Ей было страшно до дрожи в коленях. Страшно потому, что голосов было слишком много, а она была одна. Страшно потому, что если ошибётся — погибнут дети, рухнет замок, и все, кого она хотела спасти, станут доказательством правоты Селесты.

И ещё страшнее — потому что где-то совсем близко стоял Каэль.

Тот самый мужчина, который когда-то отпустил её руку.

И теперь, если она протянет свою, он наверняка возьмёт.

Но им нельзя было снова перепутать спасение с возвращением.

— Нет, — повторила Эвелина. — Род не мёртв, пока в нём есть хотя бы один ребёнок, которого можно назвать. Один взрослый, готовый признать вину. Один дом, открывший дверь тому, кого выгнали.

Чёрные голоса зашептали громче.

Назови.

Назови.

Назови.

Каэль сделал шаг к ней.

— Скажи, что нужно.

Она посмотрела на него.

Он стоял без перчатки. Чёрный знак на его ладони горел изнутри белыми трещинами, и каждая, Эвелина видела, причиняла боль. Но Каэль не прятал руку. Не прикрывал. Не пытался выглядеть сильнее, чем был.

— Ты не сможешь удержать это, — сказал он тихо. — Одной — нет.

— Я знаю.

— Тогда возьми мою силу.

Эвелина замерла.

Слова были теми, которых она боялась. Нет, не потому что хотела услышать. Потому что слишком хорошо знала ловушку жертвенности. Мужчина, виноватый перед женщиной, бросает к её ногам свою боль, своё пламя, свой героизм — и все вокруг уже смотрят не на то, что он разрушил, а на то, как красиво готов сгореть.

Она не хотела красивого сгорания.

Она хотела честной жизни после пепла.

— Нет, — сказала она.

Каэль сжал пальцы.

— Эвелина…

— Не делай из своей вины новую клятву, которую потом будут носить как цепь.

— Я не об этом.

— Тогда о чём?

Он вдохнул. На миг прежний Каэль — глава Арданов, дракон, привыкший решать в одиночку, — мелькнул в его взгляде. И ушёл. Не исчез навсегда, нет. Такие вещи не исчезают за несколько дней. Но он сам отступил от него.

— Я не прошу тебя вернуться, — сказал Каэль. — Не прошу спасать мой род ради меня. Не прошу взять моё имя, мой дом или мою вину. Я предлагаю то, что должен был поставить на круг ещё тогда, когда тебя обвинили.

Он снял с цепочки временную печать главы.

В зале стало тише.

Даже Селеста впервые дрогнула.

— Каэль, — произнесла она ледяным голосом. — Не смей.

Он не посмотрел на неё.

Печать главы Арданов лежала на его ладони рядом с почерневшим знаком. Маленькая, тяжёлая, с драконом, сжимающим пламя. Эвелина помнила этот символ на письмах, на дверях, на приказах, на камзолах, на каждом предмете в доме, где ей три года давали понять: это не твоё.

Теперь Каэль протянул печать не ей.

Кругу.

— Я, Каэль Ардан, отказываюсь от права требовать жертвы от Эвелины Белой Ивы, — произнёс он. — Отказываюсь от права говорить от её имени. Отказываюсь от права ставить сохранение старшей ветви выше детей, которых мой дом вычеркнул. Если крылатому алтарю нужна плата за ложь главы, возьмите мою силу. Если нужна плата за гордость имени, возьмите моё имя. Если нужна плата за власть, возьмите мой титул. Но детей не трогайте.

Зал застыл.

Эвелина не сразу поняла, что у неё дрожат руки.

Не от слабости.

От того, что он наконец сказал правильно.

Не «вернись, чтобы спасти».

Не «ты должна, потому что была моей женой».

Не «сделай это для рода».

Он поставил на круг себя.

И не сделал из этого просьбу о прощении.

Лира, стоявшая за ним, всхлипнула:

— Нет. Вы же обещали быть отцом.

Каэль обернулся к ней.

И вот здесь, в самой страшной точке, Эвелина увидела, что ему действительно больно. Не от знака. Не от силы. От того, что ребёнок боится снова потерять взрослого, который только начал становиться надёжным.

— Быть отцом, — сказал он глухо, — не значит всегда оставаться сильным. Иногда значит не прятаться, когда платить должен ты.

— Но если вы исчезнете из клятвы? — Лира шагнула к нему. — Тогда кто будет помнить?

Каэль медленно опустился перед ней на одно колено.

— Ты.

Лира замотала головой.

— Я маленькая.

— Да. Поэтому тебе не придётся одной.

Он посмотрел на Эвелину.

Не призывая. Не заставляя. Просто признавая: дальше решает она.

Эвелина закрыла глаза.

Голоса давили. Камень дрожал. Где-то далеко, в видении крылатого алтаря, дети в башне жались друг к другу, а над ними осыпался тёмный потолок. Совет был полон людей, которые десятилетиями прятались за правилами. Селеста держала себя прямо, как статуя, готовая упасть только вместе с храмом.

И рядом стоял Каэль.

Бывший муж.

Виновный.

Не прощённый.

Но уже не прячущийся.

Эвелина открыла глаза.

— Нет, — сказала она.

Каэль побледнел.

— Эвелина…

— Твою силу они возьмут и назовут это искуплением. Твоё имя заберут и скажут, что род очищен. Титул снимут — и старшие дома найдут нового главу, такого же удобного, как прежняя ложь. Нет.

Она повернулась к кругу.

Чёрный свет поднялся выше, будто рассерженный отказом.

— Я не буду исцелять род через новую жертву. Ни свою. Ни твою. Ни детскую.

— Тогда как? — хрипло спросил лорд Марвен.

Эвелина посмотрела на имена, мерцающие на древнем гербе.

— Через признание.

Селеста рассмеялась.

Коротко.

Сухо.

— Словами? Ты остановишь разрушение замка словами?

— Нет, — ответила Эвелина. — Не словами. Выбором.

Она шагнула в круг.

Каэль дёрнулся было за ней, но остановился сам. Это было маленькое движение. Почти незаметное на фоне дрожащего зала, криков, тьмы, гудящих каменных драконов. Но для Эвелины оно значило больше, чем любое обещание.

Он хотел пойти рядом.

И позволил ей войти одной.

— Лира, — позвала Эвелина.

Девочка сразу подняла голову.

— Я с вами.

— Только если сама хочешь.

— Хочу.

— Тебе будет страшно.

— Уже страшно, —