Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

круга, поднялась в воздух, но не вернулась к Каэлю. Она зависла между ним и Эвелиной, повернулась один раз, другой — и потускнела. Не разрушилась. Не исчезла. Просто стала пустой.

Лорд Марвен побледнел.

— Печать главы не признаёт владельца.

В зале поднялся шум.

Каэль опустил голову.

Не от унижения.

От принятия.

Эвелина почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Ей захотелось сказать что-то мягкое. Неправильно мягкое. Немедленно смягчить удар, который он сам выбрал. Но она не сделала этого. Потому что жалость сейчас снова превратила бы её в женщину, обязанную спасать мужчину от последствий его решений.

Каэль поднял взгляд сам.

— Это справедливо, — сказал он.

Селеста закрыла глаза.

На этот раз поражение всё-таки коснулось её лица.

Лорд Марвен медленно произнёс:

— До восстановления права печати Дом Арданов считается находящимся под временной хранительской опекой древнего алтаря и Совета.

— Нет, — сказала Эвелина.

Он устало посмотрел на неё.

— Госпожа Белая Ива…

— Не Совета. Вы уже достаточно долго опекали чужое молчание.

Мира тихо кашлянула, но в её кашле было слишком много одобрения.

Эвелина посмотрела на герб.

— Дом Арданов будет стоять без главы, пока не докажет, что может признать всех, кого вычеркнул. Каэль Ардан потерял право называться главой не потому, что отказался от рода, а потому, что род больше не должен держаться на одном мужчине, одной печати и одной закрытой книге.

Каэль слушал спокойно.

Только пальцы его дрогнули.

— А вернуть это право, — продолжила Эвелина, — сможет не Совет и не Селеста. Не страх, не кровь и не древняя гордость.

Печать главы медленно опустилась к её ладони.

Эвелина не взяла её.

Печать зависла над камнем между ними.

— Когда Дом Арданов научится стоять рядом, а не над, — сказала она, — тогда я решу, достоин ли Каэль Ардан снова называться тем, кто ведёт род. И достоин ли он стоять рядом со мной.

Зал замер.

Каэль смотрел на неё долго.

В его взгляде было столько боли, что раньше она бы отвернулась. Теперь не отвернулась. Потому что рядом с болью было другое — уважение. Не требующее ответа сейчас. Не цепляющееся за её слова как за обещание.

Он медленно склонил голову.

Перед ней.

Перед Лирой.

Перед детьми Белой Ивы.

Перед именами на гербе.

— Я приму любое твоё решение, — сказал он.

Эвелина ответила не сразу.

Потом тихо произнесла:

— Тогда начни с того, что больше не жди его от меня. Делай то, что должен, даже если я никогда не назову тебя достойным.

Каэль побледнел, но кивнул.

— Да.

Лира всхлипнула и потянула Эвелину за руку.

— Мы домой?

Эвелина посмотрела на ребёнка, на Рена, на близнецов, на Тарена, выглядывающего из-за Брины, на Миру, которая делала вид, что не устала, хотя держалась только на упрямстве. Потом — на Каэля.

Он не спросил, можно ли ехать с ними.

Не сделал ни шага.

И от этого сердце снова больно дрогнуло.

— Домой, — сказала Эвелина.

Они вышли из круга.

Каменные драконы склоняли головы один за другим. Не ей одной. Детям. Названным. Тем, кто наконец стоял на виду.

У дверей зала Эвелина оглянулась.

Печать главы Арданов всё ещё лежала в центре круга, пустая, потускневшая, ожидающая не руки, а будущего решения.

Каэль остался рядом с ней на расстоянии нескольких шагов.

Селесту уже окружили стражи Совета.

И над древним гербом, где светились новые имена, проступила последняя строка.

Не приказ.

Не закон.

Предупреждение.

«Род исцелён не до конца. Пока не названа мать Лиры.»

Глава 11

Дракон, который научился ждать

Последняя строка над гербом не погасла.

Она висела под сводами Совета, тонкая, светлая и беспощадная, как рассвет, который не спрашивает, готовы ли люди увидеть развалины после ночи.

«Род исцелён не до конца. Пока не названа мать Лиры.»

Эвелина стояла у дверей зала и чувствовала, как маленькая ладонь Лиры сжимает её пальцы всё крепче. Девочка не читала вслух. И не спрашивала. Она просто смотрела на древний герб так, будто тот наконец произнёс вслух то, что давно шепталось ей во снах.

В зале никто не двигался.

Даже стражи Совета, окружившие Селесту, застыли, словно не знали, что делать дальше: вести бывшую властительницу Арданов к выходу или ждать, пока старый род сам назовёт следующий приговор. Лорд Марвен держал жезл обеими руками. Рукава его мантии дрожали. Мастер Орт стоял у расколотого круга, прижимая к груди обгоревшие листы, которые теперь казались не доказательствами, а первыми камнями нового суда.

Каэль был ближе всех к центру.

Пустая печать главы лежала за его спиной, и на мгновение Эвелине показалось, что между ним и этой печатью протянулась невидимая нить. Не власть. Привычка к власти. Тяжёлая, многолетняя, впитанная в кости с детства. Он мог бы сделать шаг назад. Мог бы поднять печать. Мог бы хотя бы попытаться спросить у герба, сколько ему нужно сделать, чтобы вернуть утраченное.

Он не сделал.

Каэль смотрел не на печать.

На Лиру.

И это, почему-то, оказалось тяжелее для сердца Эвелины, чем если бы он смотрел на неё.

Лира прошептала:

— Я не знаю её.

В её голосе не было истерики, только тихое, голое недоумение ребёнка, которому вдруг сказали, что где-то в мире есть самая первая тайна его жизни, а у него нет даже лица, чтобы связать её с болью.

Эвелина опустилась перед ней на колени, не обращая внимания на взгляды Совета.

— Мы узнаем, — сказала она.

Лира посмотрела на неё.

— А если она меня не хотела?

Вопрос ударил так тихо, что не все услышали. Но Каэль услышал. Эвелина увидела, как у него дрогнули пальцы.

Она ответила не сразу. Хотелось сказать быстро и мягко: конечно, хотела. Любая мать хотела бы. Но Эвелина слишком хорошо знала цену красивым словам, которые взрослые произносят, чтобы закрыть ребёнку страх, не трогая правду. Лира прожила достаточно среди лжи. Ей нельзя было давать новую, даже из жалости.

— Я не знаю, что случилось, — сказала Эвелина. — Но знаю другое: ты не ошибка. И чужой выбор, каким бы он ни был, не делает тебя меньше.

Лира всхлипнула и спрятала лицо в её плече.

Эвелина обняла её осторожно, но крепко. И только через голову девочки посмотрела на Каэля.

Он стоял неподвижно.

В его взгляде было столько вины, что прежняя Эвелина, та, что годами ловила редкие проблески тепла в холодных коридорах Арданов, возможно, уже протянула бы руку. Но нынешняя знала: вина — это ещё не опора. Раскаяние — не дом. А любовь, если она вообще имеет право