Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

— Дыши ровно, — сказал он.

— Я дышу.

— Ты споришь.

— Я могу одновременно.

— Верю. Но сейчас выбери дыхание.

Рен фыркнул, но послушался.

Крылья поднялись выше.

Не взлёт. Не победа. Только первый короткий отрыв от земли — на ладонь, не больше. Рен тут же рухнул на траву, вскочил, покраснел и приготовился злиться.

Каэль сказал раньше:

— Хорошо.

— Я упал!

— После того как поднялся.

Рен открыл рот.

Закрыл.

— Это считается?

— Всё считается, если не врёшь себе, что не пытался.

Лира смотрела на Каэля с таким вниманием, что Эвелина почувствовала знакомое напряжение. Девочка тянулась к нему. Не как к герою. Не как к главе. Как к человеку, который однажды должен был стать отцом по клятве, забыл — и теперь пытался заслужить это слово заново.

Это было опасно.

И правильно.

И страшно.

Когда дети устали, Брина увела их на кухню за тёплыми лепёшками. Савер и Рен понесли скамейку, споря, кто держит тяжелее. Близнецы убежали вперёд. Тарен заснул почти на ходу, и Томас подхватил его на руки.

На лужайке остались Эвелина, Каэль и белые ивы.

Мира задержалась у двери ровно настолько, чтобы показать: она всё видит, всё запомнит и вмешается, если сочтёт нужным. Потом всё-таки ушла.

Каэль не подошёл.

Эвелина сама спрыгнула со стенки и пошла к нему по влажной траве.

— Ты хорошо говорил с детьми.

— Я старался не говорить лишнего.

— Раньше ты считал молчание силой.

— Раньше я много чего считал силой.

Она остановилась в нескольких шагах.

Небо темнело. Первые звёзды проступали над крышей, где новые доски ещё отличались по цвету от старых. Дом выглядел не исцелённым, нет. Скорее перевязанным светом и трудом. Но уже не заброшенным.

— Каэль.

Он поднял глаза.

— Да?

— То, что ты сегодня был здесь… это важно для детей.

Он кивнул.

— Я рад.

— Но для меня это не отменяет того, что было.

В его лице ничего не закрылось. Раньше он бы напрягся, стал бы защищаться, объяснять, напоминать, что тоже страдал, что не знал, что был связан долгом и ложью. Теперь просто стоял и слушал.

— Я знаю, — сказал он.

— Нет, я хочу, чтобы ты понял точнее. Прощение, если оно однажды случится, не будет означать возвращение.

Каэль долго молчал.

Ветер шевелил его волосы, и в сумерках он казался не лордом, не драконом, не бывшим главой, а очень уставшим мужчиной, который наконец перестал искать лёгкую дорогу туда, где всё сломал.

— А что оно будет означать? — спросил он.

Эвелина посмотрела на белые ветви над ними.

— Я не знаю.

Ответ был честным. И потому дался трудно.

Каэль принял и его.

— Тогда я не буду просить названия заранее.

— Ты умеешь ждать?

На этот раз он почти улыбнулся.

— Нет.

— Тогда?

— Научусь.

Эвелина хотела ответить резко. Сказать, что она не урок, не цель и не награда за хорошее поведение. Но он, кажется, уже это понял. И потому слова, приготовленные для защиты, остались невысказанными.

— Завтра Совет пришлёт писцов, — сказала она вместо этого. — Нужно будет открыть книги Белой Ивы для новых записей. Дети должны получить право выбора имени.

— Я могу привезти мастера Орта. Он знает старые формы внесения без подчинения старшему дому.

— Привези. Но не командуй.

— Не буду.

— И если кто-то из детей не захочет видеть тебя рядом…

— Я уйду.

— Не обижаясь?

— Обижаясь, — повторил он, и в голосе впервые появилась тихая тень их старого тепла. — Но без спора.

Эвелина покачала головой.

— Ты невозможен.

— Это тоже было в списке моих недостатков?

— В самом верху.

— Рядом с гордыней?

— Чуть ниже. Гордыня занимала много места.

Он опустил голову, но она успела увидеть улыбку. Маленькую. Осторожную. Почти счастливую оттого, что она позволила себе сказать это не как приговор, а как живую колкость.

И в этом было больше опасности, чем в любом прикосновении.

Потому что между ними снова появился язык.

Не брачный. Не судебный. Не язык обвинений и оправданий.

Их собственный.

Эвелина испугалась этого сильнее, чем хотела признать.

— Я пойду, — сказала она.

Каэль сразу отступил на полшага, освобождая ей дорогу, хотя она и не была закрыта.

— Доброй ночи, Эвелина.

Он произнёс её имя бережно. Не как право. Не как просьбу. Как вещь, которую держат на ладони и боятся уронить.

Она не ответила сразу.

Потом сказала:

— Доброй ночи, Каэль.

В доме пахло лепёшками, мокрым деревом и свежей тканью. В большой гостиной дети уже устраивали спор о том, кто завтра первым будет записывать имя в книгу. Рен утверждал, что старшинство должно считаться по времени появления в доме. Лира возражала, что первой была она. Близнецы предлагали тянуть соломинки. Мира заявила, что если они будут спорить ещё четверть часа, она запишет первой печь, потому что та приносит дому больше пользы.

Эвелина остановилась на пороге и просто смотрела.

Дом Белой Ивы был шумным, усталым, недочиненным, полным мокрых сапог, криво сложенных досок, новых одеял, старых страхов и осторожных надежд. Не идеальный. Не безопасный полностью. Не готовый ко всем бурям, которые наверняка придут.

Но живой.

Поздно ночью, когда дети наконец разошлись по комнатам, Эвелина поднялась к Лире. Девочка сидела у окна в голубой комнате, обняв колени. Фарфоровая чашка стояла рядом на подоконнике.

— Не спится? — спросила Эвелина.

Лира покачала головой.

Эвелина села рядом, не торопя.

За окном Каэль всё ещё был во дворе. Он помогал Томасу накрывать доски от ночной сырости. Двигался тихо, без показной важности. Просто делал то, что нужно было сделать до сна.

Лира тоже смотрела на него.

— Он уйдёт? — спросила она.

— Сегодня — да. У него нет комнаты в доме.

— А завтра придёт?

— Наверное.

— Потому что должен?

Эвелина подумала.

— Сначала, возможно, потому что должен. Но сегодня он остался, потому что выбрал.

Лира долго молчала.

Потом сказала:

— Я боюсь назвать его отцом.

У Эвелины сердце сжалось.

— Почему?

— Если назову, а он снова уйдёт, это будет как будто у меня два раза забрали одно и то же.

Эвелина закрыла глаза.

Вот она, настоящая цена взрослой вины. Не в судах, не в печатях, не в потерянных титулах. В ребёнке, который боится дать человеку имя, потому что имя делает потерю настоящей.

— Тогда не называй, пока не будешь готова, — сказала она. — И даже если никогда не будешь, ты не станешь плохой.

Лира повернула к ней лицо.

— А вы?

— Что я?

— Вы боитесь его снова впустить?

Эвелина хотела ответить привычно: это сложнее. Потом поняла, что дети слишком часто слышат это от взрослых, когда взрослые не хотят