Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя - Алекс Скай

— Да, — сказала она.

— Потому что он сделал больно?

— Потому что он сделал больно. И потому что теперь делает правильно, а я не знаю, куда деть обе эти правды.

Лира кивнула так серьёзно, будто это было не признание взрослой женщины, а правило из древней книги.

— Мира сказала, что людей нельзя чинить как крышу.

Эвелина улыбнулась.

— Мира мудра, когда не ругается.

— Она почти всегда ругается.

— Значит, мудра почти всегда.

Лира тихо засмеялась. Потом снова посмотрела в окно.

Каэль поднял последний край ткани, закрепил его на досках и что-то сказал Томасу. Тот кивнул. Через мгновение Каэль оглянулся на дом.

Не вверх, к окну Лиры.

К дому целиком.

И не вошёл.

Просто поклонился старым воротам, словно благодарил их за день, который ему позволили провести внутри.

У Эвелины болезненно потеплело в груди.

Лира заметила.

— Госпожа Эвелина?

— Да?

Девочка придвинулась ближе и осторожно положила голову ей на плечо.

— А дом может быть полным, если в нём есть место для того, кто однажды ушёл, но вернулся другим?

Эвелина смотрела в темноту за окном, на белые ветви, на мужчину у ворот, на старую дорогу, по которой ещё придут и правда, и опасность, и, возможно, та женщина, чьё имя пока скрывалось в тишине между ними.

Ответа у неё не было.

Но Дом Белой Ивы вдруг тихо шелестнул всеми ставнями, будто уже знал его раньше неё.

Глава 12

Дом, который выбрала драконица

Утром Белая Ива проснулась раньше солнца.

Эвелина поняла это ещё до того, как открыла глаза. Дом не скрипел сонно, не ворчал старыми балками, не переговаривался ставнями с ветром. Он слушал дорогу.

Сначала ей показалось, что это остаток ночного разговора с Лирой, то самое тихое детское: «А дом может быть полным, если в нём есть место для того, кто однажды ушёл, но вернулся другим?» Вопрос остался в комнате, в её груди, в шелесте белых ветвей за окном. Эвелина так и не ответила. Не потому, что не хотела, а потому, что честный ответ ещё не вырос в ней до слов.

Но теперь тишина была иной.

Не тревожной.

Ожидающей.

Она поднялась, набросила шаль и подошла к окну. Над садом ещё лежала прозрачная предрассветная мгла. Ивы стояли неподвижно, их белёсые стволы проступали в полумраке, будто дом выставил вдоль аллеи собственную стражу. У ворот никого не было. Двор пустовал. Только на лавке под кухонным окном лежала аккуратно сложенная ткань, которой ночью Каэль накрывал доски.

Он ушёл до рассвета.

Не попрощался.

Не вошёл.

Не оставил записки.

И почему-то именно это не задело, а успокоило. Он не стал превращать свой уход в маленькую драму, не попросил благодарности за проведённый вечер, не искал мгновения, в котором Эвелина должна была бы смягчиться от его одиночества. Он просто сделал то, что обещал: помог и ушёл.

Дракон, который научился ждать.

Эвелина коснулась пальцами прохладного стекла и вдруг улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы этого не увидела даже комната.

Снизу донёсся грохот.

Потом голос Миры:

— Савер, если ты сейчас скажешь, что это упало само, я запишу тебя в книгу расходов отдельной статьёй: «непредвиденные разрушения в человеческом обличье».

— Оно почти само! — обиженно крикнул Савер.

— «Почти» — это когда чашка треснула от возраста. А когда ты поставил на край стола три подсвечника, мешок муки и свой локоть, это называется талант.

Где-то засмеялся Рен.

Лира тоже.

Эвелина закрыла глаза на мгновение и позволила этому смеху войти в себя. Дом был полон. Не потому, что в нём не осталось пустых комнат. Пустые ещё были. Восточное крыло пахло сыростью, северная галерея ждала ремонта, в библиотеке один шкаф держался на честном слове и упрямстве Томаса. Но дом был полон голосами тех, кто больше не боялся занимать место.

Когда она спустилась, в большой гостиной уже царил беспорядок, достойный нового крылатого Дома.

На длинном столе лежала раскрытая родовая книга Белой Ивы. Её вынесли из нижнего архива на рассвете — тяжёлую, в белой потёртой коже, с пустыми страницами после имени леди Аделины. Рядом мастер Орт раскладывал листы, спасённые из северной башни, и новые свитки Совета. Он то и дело поправлял очки, которые сползали на нос, и выглядел так, будто одновременно боялся испачкать древнюю книгу и пропустить завтрак.

Брина принесла миску с горячими лепёшками и поставила её прямо между свитками.

— Бумаги бумагами, а дети не будут ждать, пока родовая память соизволит проголодаться.

— Госпожа Брина, — осторожно сказал Орт, отодвигая край свитка от пара. — Это документы Совета.

— Вот пусть Совет и радуется, что рядом с ними впервые лежит что-то полезное.

Мира, сидевшая во главе стола, не поднимая головы от списка, сказала:

— Я это запишу.

— В расходы? — спросил Рен.

— В историю.

Лира сидела рядом с книгой, прижав к себе фарфоровую чашку с белыми ветвями. На ней было простое голубое платье, которое Брина перешила из старого платья Эвелины. Рукава всё ещё были чуть длинноваты, но девочка держалась в них с такой осторожной гордостью, будто на ней не ткань, а первый собственный выбор.

Каэль стоял у порога.

Эвелина заметила его не сразу — он не вошёл в центр комнаты, не занял место рядом со свитками, хотя мастер Орт явно ждал его помощи с арданскими записями. Он держался у двери, в дорожном плаще, с перчатками в руках. Правая ладонь была открыта. Почерневший знак больше не пылал болью, но белая ветвь внутри него светилась ровно, как напоминание, от которого невозможно избавиться и не нужно избавляться.

— Доброе утро, — сказал он.

Не ей одной.

Всем.

Рен буркнул:

— Вы рано.

— Привёз мастера Орта, как обещал.

— И сами привезлись?

— Да.

— Значит, опять будете полезным?

Каэль посмотрел на него серьёзно.

— Если разрешат.

Рен задумался, словно это требовало взвешенного решения.

— Лестница у восточного крыла снова шатается.

— Рен, — сказала мать мальчика.

— Что? Он высокий. Это не использовать — расточительство.

Мира удовлетворённо кивнула:

— Ребёнок схватывает хозяйственные принципы быстрее некоторых взрослых лордов.

Каэль принял это с почти незаметной улыбкой.

Эвелина встретила его взгляд. На миг в комнате стало тише для них двоих, хотя вокруг продолжали шуршать листы, Брина ругалась с Савером из-за рассыпанной муки, Лира тихо спрашивала Орта, можно ли писать имя не слишком мелко, чтобы потом самой прочитать.

— Ты ушёл до рассвета, — сказала Эвелина.

— Да.

— Почему?

— У меня нет комнаты в доме, — ответил он теми же словами, что она сказала Лире ночью. — И я не хотел, чтобы