Дочь драконов для змеиного князя - Екатерина Антонова

Почти благоговейный.

Влад великолепен. Такой же сильный, древний и прекрасный, как сама стихия. Дикая и первобытная гордость смывает весь страх. В синих, как полярная ночь, глазах истинного, в этой осанке, в самой ауре вечного холода, я вижу его. Моего Влада.

И мой дракон видит в нем родственную душу. Равного, достойного. Я восхищена. Горю от желания прикоснуться к этой новой невероятной силе, которая принадлежит мне.

Валах делает шаг ко мне. Пол дрожит. Дракон подходит так близко, что его ледяное дыхание обволакивает меня. Но в этом холоде нет угрозы, только знакомое, родное ощущение наполненности.

— Адила… — издает утробный рык. — Ты разбудила меня. Твой гнев был моим путеводителем во тьме. Твоя любовь — силой, что не дала мне сдаться. Кричишь так громко, что даже вечный лед не выдерживает.

Влад обхватывает сильными руками мою талию и резким движением прижимает меня к себе.

Его губы обжигают холодом, но вместе с ним накрывает такая волна жара, страсти и бесконечной благодарности, что у меня темнеет в глазах.

Это не поцелуй. Это возвращение домой.

Я стискиваю пальцами могучие плечи, чувствуя под тканью рубашки невероятную стальную мощь мускулов, и отвечаю Владу со всей силой моего пламени.

Слезы катятся по моим щекам, шипя и испаряясь. Это ОН! Мой любимый… и он дракон! Как и я! Это так…

— Шесть столетий, — холодный сладкий голос разрывает наше единение. — Шесть долгих веков я ждала этого момента, господарь Влад. Видеть вас… в своей истинной силе. Я хранила вашу тайну, когда вы сами ее забыли. Убирала следы, пока вы были лишь тенью. И вот… моя награда.

Отрываюсь от губ истинного, резко оборачиваюсь. Роксана Батори стоит в тени колонны, склонив голову в почтительном, но исполненном скрытого торжества поклоне.

На ее лице играет довольная улыбка. И в алых глазах не просто преданность. Я вижу голод. Право собственности. Она смотрит на Влада, как на свою долгосрочную инвестицию, и это меня безумно бесит.

Влад медленно и неохотно отпускает меня, оборачивается к ней. Я инстинктивно сжимаю его огромную сильную ладонь, не желая отпускать. Он мой! Только мой!

— Роксана, — произносит Валах, и в его голосе звучит… признательность? Это заставляет мое сердце сжаться. — Твое терпение достойно награды. Без твоей помощи в прошлом, без тех… приготовлений… мне было бы сложно подойти к этому моменту.

— Все, что я делала, было ради этого дня, мой господарь, — шепчет вампирша. — Для вашего пробуждения.

— Нет! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю сообразить. Ярость, страх, ревность выплескиваются наружу. — Влад, не верь ей! Ты не видишь? Она смотрит на тебя не как на союзника, а как на… на трофей! Она думает, что имеет на тебя права! Права, которые есть только у меня! Она вампирша! Служит только себе и тому, кто сильнее! — Моя драконица внутри рычит, видя в Роксане конкурентку, посягнувшую на самое святое. На только что обретенное единство истинных.

Влад мягко, но уверенно накрывает мою руку своей, успокаивая.

— Доверие тут ни при чем, огонек, — говорит он тихо. — Только расчет. А у нее хорошая память. И мы нуждаемся в том, что она хранит. — Он снова поворачивается к Батори. — Ты принесла то, что я приказал?

— Конечно, господарь, — она склоняется еще ниже и протягивает ему на открытых ладонях два предмета, словно совершая древнее подношение.

Крошечный флакон из темного, почти черного стекла. И… кинжал.

Он красив. Рукоять — черненое серебро, причудливо изогнутое, будто сплетенное из веток ночного леса. В навершии, сжатая в кольцо, замирает фигурка дракона с острыми крыльями. И в его раскрытой пасти, словно застывшее сердце тьмы, мерцает крупный темно-синий сапфир. От него веет такой древней, леденящей душу печалью и зловещей силой, что я невольно отшатываюсь.

Влад берет кинжал. Лезвие блестит, холодное, идеальное, словно выточенное из лунного света. Без тени сомнения он прикладывает острие к центру своей ладони и надавливает.

Из разреза течет густая алая кровь. Она пахнет озоном, вечной мерзлотой и безмолвием космоса. Концентрированная сила вечного льда. Влад подносит флакон, и несколько тяжелых капель падает внутрь.

Затем он поднимает голову. И в его драконьих глазах, где теперь живет вся ясность прошлого и решимость будущего, вспыхивает холодный, нечеловеческий огонь. Он смотрит на меня, на Роксану, а потом куда-то вдаль, сквозь стены музея, в самое сердце надвигающейся зимы.

— Третья цепь будет сломана, — произносит стальным, как лезвие, голосом. — Кровью заклятого врага. Больше никто не будет диктовать нам правила. Ни Мороз, ни прошлое… Пора заканчивать эти детские игры.

Валах крепко закупоривает флакон и отдает Роксане. Та прячет его в декольте рубашки. Мой истинный делает шаг ко мне и протягивает ладонь. Я сплетаю наши пальцы.

— Последняя охота началась. И на этот раз оборотни не будут добычей…

Глава 44

Влад

Мир наполнен ледяной ясностью. Каждый звук кажется оглушительно громким. Моё тело больше не болит. Оно живёт. В нём течёт сила, древняя и родная, как сама жизнь.

Рядом со мной моя драконица, моя пара. В ее широко распахнутых изумрудных глазах — благоговение. Гордость. В них я вижу свое отражение: огромные крылья, синеву чешуи, свет северного сияния в глазах. И всепоглощающую любовь. Единственное, что не даёт мне потеряться в этой новой мощи.

Протягиваю руку, покрытую тончайшим узором ледяной чешуи, мерцающей, как звёздная пыль. Касаюсь щеки Адилы. Её кожа обжигающе горяча. Моя драконица — совершенство.

— Адила… — произношу низко, с лёгкой хрипотцой.

Она прижимает свою ладонь к моей, и наша связь вспыхивает ослепительным каскадом. Лед и пламя, сплетающиеся в один вечный узор. В этом моменте нет прошлого, нет будущего. Есть только мы.

И тут мой взгляд падает на него.

Горан.

Он стоит у колонны, не двигаясь. На его лице беспристрастная маска. Раду.

Но во мне нет злости. Лишь усталость от этой пляски теней, от вечной тянущейся нити проклятой крови. Он — живое напоминание обо всём, что было потеряно. О предательстве, которое теперь кажется детской ссорой на фоне того, что мы пережили. И в его опущенных плечах, и во взгляде, устремлённом в пол, я читаю ту же усталость. Ту же боль. Ту же вину.

Слова не нужны. Этот взгляд — самое горькое и молчаливое перемирие.

Сигнализация взрывает тишину, разрывая наш немой диалог. Пронзительный вой сирен музея сливается с рёвом машин снаружи. Красный мигающий свет озаряет зал, окрашивая ледяные крылья в кровавые тона.

Горан первым приходит в себя.

— Периметр перекроют через три минуты, — говорит глухо.