Дочь драконов для змеиного князя - Екатерина Антонова

разворачивается. На его лице нет ни злости, ни раздражения. Только лёгкая, едва уловимая усталость в уголках глаз. Мой дракон возвращается, ложится на уцелевшую часть матраса, протягивает руку и властно, но нежно сгребает меня к себе под бок.

Мне невероятно хорошо. Так безопасно, цельно, что хочется кричать от щемящего счастья. Я прижимаюсь губами к его ключице, вдыхаю любимый запах. Но в глубине сознания, как заноза, сидит тёмное, леденящее воспоминание. Его остановившееся сердце под моей ладонью. Стекленеющие глаза.

Не могу молчать. Этот вопрос съест меня изнутри.

— Влад, — произношу тихо, почти шёпотом. — В тот миг… когда пуля попала… и серебро начало жечь тебя изнутри… Что ты чувствовал? Что видел?

Он замирает. Его рука на моей спине напрягается. Тишина растягивается, тяжелеет. Я уже готова взять свой вопрос назад, испугавшись, что разрушила всё.

Но потом мой дракон начинает говорить. Голос у него ровный, низкий, лишённый пафоса, и оттого история кажется ещё страшнее.

— Я чувствовал холод, — говорит истинный. — Не свой. Чужой. Он заполнял всё, вытеснял тепло, мысли… тебя. А потом… была тьма. И в этой тьме — коридор замка. Я шёл по нему, а под ногами — жидкий камень, который тянул вниз. Это было похоже на то, как моё собственное проклятие пыталось меня похоронить. А впереди — дверь, запертая ледяной цепью.

Он делает паузу, непроизвольно сжимает мое плечо.

— Потом я услышал тебя. Твой голос в голове. Твой крик: «Вставай!». И метка на лопатке… она горела твоей яростью. Твоей болью. Твоей… любовью. Это дало силы вырваться. Разбить цепь.

Влад замолкает, и я понимаю, что это лишь прелюдия. Самое страшное — впереди.

— А потом… я увидел его. Ледяного дракона. Себя. Настоящего. Он спал в соборе изо льда. И тогда… ко мне пришла дева. И… показала. Объяснила.

Он начинает рассказывать. О мальчике в позолоченной клетке Эдирне. О брате, который выбрал удобство тюрьмы и стал врагом. Об умной, отчаянной девочке-принцессе по имени Адже Хатун, которая хотела сбежать и стала пешкой. И о нём. Всегда о нём.

Кадир аль Эаниф.

Мой дед. Не мудрый предок, а тиран из семейных легенд. Холодный, расчётливый архитектор страданий. Существо, видевшее в боли инструмент, в предательстве — тактику, в жизни — разменную монету.

Как он вербовал юного Влада, играя на его ярости. Как использовал доверие Адже. Как… убил её. Холодно, без колебаний, чтобы проучить ученика и разорвать «слабость» истинной связи. Как был проклят за это богиней.

Я не могу дышать. Это шок, словно ледяной удар в грудь. Потом приходит волна щемящей, всепоглощающей жалости к тому мальчику, которого сломали, которому не оставили выбора. К той девочке, чью жизнь оборвали так жестоко и бессмысленно.

А затем приходит другое чувство. Горячее, чёрное, поднимающееся из самой глубины, из того места, где живёт мой дракон. Ярость. Личная, жгучая… направленная лишь на него…

НА КАДИРА.

Как он смел ломать моего дракона? Сеять в нём эту боль, недоверие, эту ледяную пустоту, которая эхом отозвалась через века? Он чуть не забрал Влада у меня, ещё до того, как мы встретились! Он — источник всей этой гнили, всех этих шрамов на его душе!

Воздух в комнате раскаляется. Моё дыхание срывается, грудь разрывает невыносимое давление. Слёзы гнева и бессилия жгут глаза. Я не замечаю, как по коже бегут трещинки, из которых сочится багровый свет.

— Как он мог… — рычу каким-то чужим, жутким голосом. — Проклятый… гад… я…

И тогда из самых тёмных, самых древних уголков моего сознания, словно эхо того самого проклятия, выползает голос. Леденящий, шипящий, знакомый по кошмарам. Он звучит прямо в моей голове, полный презрения и… странного одобрения.

— Ты смотришь на него с гневом, девочка? Посмотри на себя. Твой огонь. Твоя ярость, что сжигает всё на пути. Твоя неконтролируемая мощь, что рвётся наружу… Разве ты не видишь? Ты — плоть от плоти его. Огонь от его огня. Ты такая же, как он. Наследница истинной силы.

— ЗАТКНИСЬ! — рев вырывается из моего горла, и это уже не человеческий крик. Это рёв дракона, полный отрицания, ужаса и сжигающей ярости.

Это не взрыв. Выброс.

Ослепительная волна пламени, алого, как моя ярость, исторгается из самого моего сердца. Она она испепеляет, стирает, обращает в пепел. Я не управляю ей. Это оно управляет мной.

Звон в ушах. Давящий жар. Грохот рушащихся перегородок.

Когда дым начинает рассеиваться, я задыхаюсь. Не от дыма, а от ужаса.

Комнаты больше нет. Есть пепелище. Стены оплавлены и почернели, обугленные обломки мебели тлеют. Там, где была дверь, зияет огромный чёрный проём с опалёнными краями. Сквозь него тянет холодом из коридора.

Влад держит меня в железных объятиях. Он прижимает мою голову к своей груди, одной рукой сжимая мои запястья, другой — прикрывая меня собой, будто от новой угрозы. Его аура холода борется с исходящим от меня жаром, шипит, создавая клубы пара. На его лице нет страха. Только суровая, сосредоточенная решимость.

— Всё, — говорит он твёрдо и тихо. — Всё, огонёк. Дыши. Это прошло. Ты здесь.

И я поднимаю взгляд.

В чёрном дверном проёме, на фоне задымлённого коридора, стоит Горан. Он просто смотрит. Его глаза медленно скользят по апокалиптическому пейзажу, что еще минуту назад был номером отеля.

В его обычно пустом, мёртвом взгляде я читаю шок. И что-то ещё… понимание? Знание той цены, которую требует сила, вышедшая из-под контроля?

Ледяной, всепоглощающий стыд накрывает меня с головой, гася последние искры ярости. Я смотрю на свои дрожащие руки. На Влада, который держит меня, не отпуская. На Горана в проёме.

Голос срывается до хриплого, разбитого шёпота, полного ужаса перед самой собой.

— Это… — ловлю его взгляд, и в нём уже есть ответ. — Я всё это сделала?

Глава 48

Влад

Последнее слово о Кадире застывает в воздухе. Оно тяжёлое и ядовитое, как дым после взрыва. Я закончил. Выложил на ладонь истинной окровавленные осколки своего прошлого.

Странное ледяное облегчение разливается по венам. Будто гнойник, копившийся веками, наконец вскрыли. Но вместе с облегчением приходит тревога. Острая, звериная.

Я смотрю на Адилу. Вижу, как в её изумрудных глазах, только что полных слёз и жалости, созревает иная буря.

Не боль, а ярость. Чёрная, огненная, драконья ярость. И направлена она не на меня. Гнев Адилы аль Эаниф уходит в прошлое, в тень Кадира. Но живёт-то она в ней.

— Нет, — шепчет во мне инстинкт. — Не сейчас. Только не с ней!

Взгляд Адилы меняется. Он остекленевает. Моя девочка