Дочь драконов для змеиного князя - Екатерина Антонова

И тогда воздух вокруг неё начинает дрожать. Сладковатый запах палёной плоти щекочет ноздри. Я вижу, как из-под тонкой кожи на шее и руках моей драконицы выползают багровые трещинки, будто её разрывает изнутри раскалённая лава.

Адила даже не рычит. Она молчит. И в этой тишине — самое страшное.

Я действую. Не чтобы остановить, а чтобы направить эту силу. Мой дракон внутри бьёт крыльями, узнавая родственную бурю, но я её господарь.

Вскакиваю, обхватываю Адилу сзади, прижимаю её спину к своей груди, скрещиваю руки на её животе. Она обжигающе горяча… чудовищно!

— Адила! — рычу ей в самое ухо, но моя девочка не слышит.

Её пламя и мой лёд сталкиваются в яростном опасном танце. Чувствую, как слепая и разрушительная огненная энергия рвётся наружу. Я направляю её. Принимаю удар на себя, разворачиваю бушующую силу истинной вверх, в потолок.

Моя собственная аура холода взметается, и чешуя проступает под кожей на руках и груди, защищая от жара драконицы. Грохот. Ослепительная багровая вспышка. Комната наполняется рёвом пламени и шипением тающего льда.

И затем тишина. Глухая, давящая, залитая едким дымом.

Адила обмякает в моих руках. Дрожит. Я не отпускаю. Мои руки горят, но это ерунда. Я смотрю поверх рыжей макушки на то, что осталось от номера. Оплавленные стены, чёрные подтёки на потолке, тлеющие обломки. Ад, созданный её болью.

Первой мыслью приходит не ужас и не злость, а сокрушительная, леденящая душу тревога за мою драконицу.

Её сила прекрасна и ужасна, как стихия. И она так же неразборчива. В Адиле живёт не только мощь, но и хаос Кадира. Моя девочка с её огненным сердцем — слишком хрупкий сосуд для такого пламени.

— Я должен помочь ей, — решение приходит мгновенно. — Помочь обуздать её собственную силу. Я буду ее учителем и сдерживающим фактором. Лишь мне одному это под силу.

— Всё, — говорю твердо и тихо, прижимая истинную к своей груди, где бьётся ровное ледяное сердце. — Всё, огонёк. Дыши. Это прошло. Ты здесь.

Адила не плачет. Она замирает, и её взгляд медленно скользит по апокалиптическому пейзажу. В её широко распахнутых глазах пустота, а потом прорывается ужас перед самой собой.

— Это… — её голос срывается до хриплого разбитого шёпота. — Я всё это сделала?

— Да, — отвечаю без упрёка. — Но ты остановилась. Смогла. Я рядом, милая.

Я разворачиваю Адилу к себе, подцепляю ее подбородок пальцами, заставляя смотреть на меня. Вижу в её глазах ужас, растерянность щенка, который впервые понял силу своих когтей.

И я целую её. Не в губы. В метку, где пульсирует драконий гнев. Мой поцелуй — печать, заклинание, обещание контроля.

Под моими губами последние искры ярости гаснут, сменяясь дрожью, а затем полной беспомощной слабостью.

Адила беззвучно оседает, и я подхватываю её, прижимаю к себе. В моих руках она снова хрупкая девочка, а не аватара всепожирающего пламени.

В дверном проёме, как призрак, стоит Горан. Его пустой взгляд скользит по разрушениям, потом останавливается на нас.

— Она жива. Но комната уничтожена.

— Моя рядом. Она может отойти там, — просто говорит он.

— Хорошо, — киваю.

Несу истинную на руках. Такая легенькая. Её дыхание поверхностно, прерывисто.

Укладываю Адилу на узкую кровать, поправляю сбившиеся огненные волосы. Сажусь на край, не отпуская её руку. Сижу, пока дыхание моей драконицы не становится глубже, ровнее.

Пока жар под кожей не спадает до привычного живого тепла. Затем наклоняюсь и целую её в уголок губ.

— Спи. Я здесь. — И выхожу, тихо прикрыв дверь.

Горан ждёт на лестничной клетке у ведущего на крышу люка. Без слов поднимаемся.

Ночь встречает нас колючим ясным холодом. Снегопад прошел, небо чёрное, усыпанное бриллиантами звёзд. Мы стоим молча, два силуэта, разделённые веками.

— Она уничтожила всё, что могла, — первым нарушает молчание Горан, глядя в темноту. — Но сама не пострадала. Это главное.

— Пока что, — мрачно поправляю. — Эта сила из того же источника, что и у Кадира. Она её сожжёт изнутри, если Адила не научится ею управлять.

— Значит, ты ее научишь, — в голосе брата нет сомнений. Почти вызов.

Я смотрю на него. На Раду. На живую тень моего прошлого. Между нами труп принцессы, ледяные взгляды и шестьсот лет молчания.

— После Эдирне… — начинает брат, и его голос, наконец, срывается. В нём звучит то, что он копил так долго. — Что случилось, Влад? Как ты встретил… его?

Отвожу взгляд, смотрю на тёмные очертания спящего города. Закрываю глаза.

Вижу бескрайние беззвёздные карпатские перевалы. Чувствую, как последние силы покидают обледеневшие крылья.

— Я летел, — говорю тихо, и слова застывают в воздухе ледяным туманом. — Пока не кончились силы. Заблудился в горах. Упал в снег. Полумертвый. И там… Он нашёл меня. Предложил дом. А потом…

Глава 49

Карпаты. 1446 год.

Это не полет. Это медленное мучительное падение сквозь слои собственного отчаяния.

Ветер, острый, как ятаган, режет лицо. Каждый взмах, словно агония. Тяжелые крылья, обледеневшие по краям, едва слушаются.

Влад летит вслепую сквозь белую мглу, что скрыла звезды, дорогу, смысл. Его тело — одна сплошная рана.

Но на душе хуже. Он несет с собой ледяную пустоту, проглотившую ярость, мечты, саму способность чувствовать.

В ней лишь обрывки прошлого: лицо Раду, искаженное ненавистью, звон османской стали, мертвые глаза Адже Хатун.

Вот и всё. Истинная… Мысль холодная и пустая, как поверхность льда. Даже если она где-то есть… теперь мы не встретимся. Никогда. Я останусь здесь. Частью снега.

Он перестает бороться. Отдает вожжи ветру. Удар о заснеженный склон почти милостив. Мягкий и холодный снег обнимает юного принца.

Влад лежит на спине, глядя в серое безмолвие неба. Неспешные и совершенные снежинки кружатся, чтобы упасть и раствориться на его коже. Они похожи на его жизнь. На любовь, которой не было. Красивые, хрупкие, обреченные.

Тьма зовет. Теплая, безмятежная. Он тянется к ней душой. Сдаться. Замёрзнуть. Это так легко…

Вставай!

Тонкий голосок, словно укол. Игла из света, вонзившаяся в самое ядро тьмы. Женский? Едва отличимый от завывания ветра. Звучит прямо в остывающем сознании. В нём нет сочувствия. Есть безумная, необъяснимая требовательность.

Вставай и иди!

Теперь это приказ. Неоспоримый. Вспышка чужой воли, чужой ярости, чужой… тоски? Она прожигает ледяную скорлупу вокруг его души. Почти мертвое тело вздрагивает в судороге протеста и подчиняется.

Влад встает. Не потому, что хочет жить. А потому, что этот голос запрещает ему умирать. Словно он нужен…

Путь вниз становится кошмаром наяву. Принц борется со снегом,