Яга на выданье - Азалия Фэйворд

Эта божественная амброзия настаивалась долгие годы на семи редчайших травах, исключительном лунном свете и, по слухам, на слезах лесных нимф. Петрович берёг её на самый-самый чёрный день. И, судя по решительному блеску в его глазах, этот армагеддон официально настал.

Домовой окинул воспалённым взглядом поляну. Посмотрел на беснующегося Кощея, потом перевёл взгляд на свою драгоценную бутыль. На его заросшем лице на секунду отразилась нечеловеческая, вселенская скорбь расставания. Он неимоверным усилием воли, скрепя сердце так громко, что я услышала этот скрип даже сквозь вой теней, и тихо подвывая от грядущей утраты, широко замахнулся.

– За Тьмутаракань! Ик! И за хозяйку, мать вашу нечистую! – истошно, с надрывом заорал Петрович и метнул свой жидкий, булькающий бриллиант прямо в эпицентр кощеевского пафоса.

Снаряд весом почти в три килограмма, заряженный убойным градусом и чистой, неразбавленной магической дурью, описал в воздухе идеальную, сверкающую дугу и с сочным, невероятно громким и хрустящим звуком «ХРЯСЬ!» впечатался ровно в середину лысого бессмертного лба.

Звон бьющегося вдребезги толстого стекла слился с диким, нечленораздельным воплем владыки тьмы. Девяностоградусный элитный первач шипящим водопадом хлынул на его пергаментное лицо, мгновенно и агрессивно вступая в химическую реакцию с древней тёмной магией. Воздух вокруг Кощея со свистом вспыхнул ослепительным сине-зелёным пламенем.

Голова Кощея, явно не рассчитанная на такой чудовищный кинетический удар вкупе с мощнейшим алкогольным шоком, с громким, сухим щелчком оторвалась от тонкой шеи. Она описала красивую, высокую дугу, сверкнув на солнце идеально белыми фарфоровыми зубами, и с глухим шуршанием улетела в самые густые, колючие кусты сухого крыжовника.

В ту же секунду вся гнилая магия Кощея рассыпалась в прах. Тени, лишившись контроля и подпитки, тоненько взвизгнули, как побитые щенки, скукожились и лопнули грязными мыльными пузырями. Чёрная воронка под нашими ногами захлопнулась с противным чавканьем, выплюнув обратно снопы искр.

Радимир, который ещё секунду назад был набором осыпающихся песчинок, резко, рывком обрёл свой привычный цвет, плотность и внушительный вес. Богатырь мешком рухнул на свежую траву, тяжело, хрипло дыша, но абсолютно целый – даже румянец на его скулы начал потихоньку возвращаться.

— Ядвига… — прошептал он, не веря своему счастью.

— Ты… ты вернулся! — она бросилась к нему, обхватила его лицо руками и принялась целовать куда попало — в щёки, в лоб, в губы.

А посреди двора творился форменный, первосортный сюр.

Обезглавленное, облачённое в бархатный камзол тело Кощея, пошатываясь на тонких ножках и нелепо размахивая руками, бегало кругами по поляне. Оно натыкалось на деревья, спотыкалось о пни и ощупывало воздух в поисках утерянной черепушки.

– Где... где моё лицо?! Куда вы дели мою голову, вандалы?! – глухо, словно из глубокой бочки, доносился возмущённый голос из колючих кустов крыжовника. – Вы ещё горько пожалеете о своём невежестве! Я вам устрою весёлую жизнь! Я вам такую магическую блокаду в лесу сделаю! Вы у меня, деревенщины, мухоморы по карточкам получать будете!

Тело Кощея, устав бегать, наконец нащупало костлявыми пальцами край всё ещё пульсирующего пространственного портала.

– Да как вы смеете, ничтожные черви! Я превращу вас всех в гнилые пни! Я выжгу вашу Тьмутаракань дотла! Я нашлю на вас такую порчу, что ваши правнуки будут вспоминать этот день с содроганием!

Кощея, вернее, то, что от него осталось, начало засасывать обратно в портал. Тело, уже обмякшее и безвольное, поплыло по воздуху к разорванной реальности, а голова из кустов продолжала истерически вопить.

– Я всё равно вернусь! – орала она, пуская из пустых глазниц зелёные искры. – Я изведу всё живое! Вы ещё пожалеете, что родились на свет!

Василий, которому этот мерзкий, скрипучий голос окончательно надоел, спрыгнул с печи, подошёл к кустам, осторожно, чтобы не уколоться, выкатил черепок оттуда и, заглянув в пустые глазницы, спокойно, почти буднично произнёс:

– Катись отсюда вслед за своими костями, задохлик. И дорогу сюда забудь, если тебе дорога твоя погребальная шкура.

Голова Кощея заскрежетала зубами, попыталась что-то ответить, но портал уже засасывал её тело. В последнюю секунду, когда череп почти достиг границы портала, он резко дёрнулся, вытянулся на длинной, жилистой шее и со всей дури вцепился зубами в пушистый, чёрный хвост Василия Леопольдовича.

– МЯ-Я-Я-ЯУ! – заорал кот, дёргаясь, но череп Кощея держал мёртвой хваткой.

Не успел никто и глазом моргнуть, как портал схлопнулся с оглушительным, хлопающим звуком, оставив на поляне лишь выжженную, обугленную траву, едкий запах серы и несколько опавших, чёрных перьев, кружащихся в воздухе.

Василия нигде не было.

Глава 31.

Глава 31.

Тишина повисла такая плотная, густая и липкая, что казалось, её можно было резать тупым ножом, черпать ложкой и с отвращением размазывать по стенам. В воздухе отчётливо и мерзко воняло озоном, палёной магией и… жжёной шерстью.

Я, всё ещё судорожно прижимавшая к себе обретшего плоть Радимира, медленно, словно сквозь толщу ледяной воды, подняла голову. В ушах звенело, а сердце колотилось где-то в районе горла, отбивая бешеный ритм. Глаза мои расширились от накатывающего липкого ужаса, когда до затуманенного адреналином мозга наконец-то дошёл весь масштаб и весь трагизм того, что только что произошло на этой выжженной поляне.

– Вася… – хрипло прошептала я. Горло пересохло так, словно я наглоталась битого стекла. – Васька! Эй, пушистая ты зараза, отзовись!

Но мой наглый, саркастичный и вечно всем недовольный кот не откликнулся. Ни презрительного «мяу», ни ехидного замечания о моих умственных способностях. Только там, на почерневшей земле, на том самом месте, где он стоял всего пару мгновений назад, сиротливо дымился маленький, обгоревший дотла клок чёрной, как сама безлунная ночь, шёрстки. Ветерок подхватил этот пепел и закружил его в печальном, издевательском танце.

Петрович, наш лохматый и вечно ворчливый домовой, подошёл к этому месту с видом контуженого ветерана. Он постоял, бездумно глядя в звенящую пустоту, почесал всклокоченную бороду, а потом как-то весь сдулся. Словно из него разом выпустили весь воздух.

Домовой тяжело, с кряхтением опустился на колени прямо в грязь и начал бережно, с каким-то поистине нечеловеческим, религиозным почтением, собирать в свой засаленный фартук сверкающие осколки разбитой бутылки. Той самой бутылки с его коллекционной, выдержанной на травах медовухой.

По его мохнатым, раскрасневшимся от горя и выпитого щекам градом катились огромные, как лесные орехи, слёзы. Он вздрагивал всем своим плотным тельцем и тихо, надрывно, невероятно жалобно причитал, раскачиваясь из стороны в сторону:

– Леопольдыч… Васька… Друг ты