Подонок. Забери моё сердце - Дана Алексеева

мелочам вычисляет моё состояние, как бы ни притворялась. Это уязвляет. Он одним своим самодостаточным видом бесит, понимаете? Термоядерные эмоции подрывают меня изнутри. Признавать победу Геры мучительно сложно, гордость истерически рвёт на себе волосы.

— Иди, Юра тебя ждёт, — не останавливаясь, мрачно произношу.

Тихо иду вперёд, оставляя позади Заславского. Спиной чувствую его провожающий озадаченный взгляд.

Прислушиваюсь к шагам. Постояв немного на месте, парень отдаляется в сторону крыльца.

Под влиянием слабости во всём теле опускаюсь на соседнюю скамейку. Сгорбившись, сижу и пребываю в каком-то патологическим отчаянии. Мне хочется закричать, но в горле стоит камень. Застрял там, мешая нормально дышать, говорить, существовать. Утыкаюсь безучастным взглядом в одну точку и проваливаюсь в себя. Пребываю в таком состоянии некоторое время, пока шелест шагов со стороны не вынимает меня из замкнутого круга мыслей.

Поднимаю голову и вижу маму. Она идёт не спеша, мягко ступает, как будто плывёт. Я двигаюсь на край скамейки, уступая ей место. Мама присаживается вполоборота ко мне. Пока я безразлично смотрю под ноги, она разглядывает моё расстроенное лицо и тихо вздыхает. Ничего не говорю, лишь сглатываю и крепко стискиваю пальцами край скамейки.

Знаю, ей нравится Герман. Не раз она восхищалась им.

Лишиться её поддержки — то же самое, что потерять страховку, повиснув над обрывом. Я держусь из последних сил. Дрожу, но держусь. Если мышцы еще как-то готовы терпеть, то нервная система давно полетела к чертям.

Тут мама обнимает меня. Без слов. Притягивает к себе, ладонью гладит по голове, целует в макушку. Её объятия настолько теплые и желанные, что я размякаю в них, как хлеб в молоке. Меня трясет от слабости. Сдерживаемые эмоции вылетают наружу. В глазах щиплет от слёз. Они стекают и впитываются в ткань куртки, в которую утыкаюсь зареванным лицом. Всхлипываю, судорожно хватая воздух, смешанный с материнским ароматом. За секунды превращаюсь в маленькое дитя, которое нуждается в родительской любви. Чтоб пожалели, приласкали, успокоили.

Мама окутывает меня какой-то невидимой оболочкой, за которой становится не так страшно. Её родная энергия целительным образом действует на потрепанную беспокойную душу. Она обезболивает, притупляет острые раздирающие чувства. Вглубь меня пробивается свет, согревающий и дающий надежду на что-то хорошее.

Успокоившись, поднимаю голову и прибираю волосы за уши. Моргаю еще влажными ресницами, глядя на маму. Её глаза улыбаются.

— Теперь можешь рассказать, — спокойно говорит она. — Что произошло у вас с Германом? Отчего ты так зла на него?

Сглотнув, сминаю губы и задумчиво рассматриваю пуговицы на её куртке. Стоит ли ей в подробностях рассказывать всю грязь?

— Он некрасиво поступил по отношению ко мне, — отвечаю я, поднимая глаза. — Вот я и сорвалась.

— Что между вами происходит?

— Ничего хорошего, — вздыхаю, поднимая голову к небу. — Мы встречались с ним раньше. Потом расстались, потому что он превратил наши отношения в своего рода развлечения. Игрался со мной, и всё. Несерьезно, короче.

— А сейчас что?

— Он продолжает в том же духе. Никак не оставит меня в покое. Даже в семью вклинился. Дьявол. Вон Юрику он подороже будет, чем сестра родная, — обиженно шмыгаю носом.

— Ты на брата не обижайся, — мягко осекает мама. — Они с Германом сдружились. Не разлей вода. У Юрика друзей не осталось, вот он и тянется к парню. Ты не можешь запрещать им дружить, это совершенно другие отношения.

— Задевает, понимаешь? — стучу по груди.

— Понимаю.

— Я вообще-то люблю его, а он

— Юра тоже тебя любит, просто увидел, как ты хлестаешь по щекам его лучшего друга, вот и разозлился.

— Заславский заслужил, мам, правда, — с дрожью в голосе уверяю я. — Просто так — я бы ни за что.

— Верю. Но когда ты научилась решать вопросы физической расправой? Я тебя не узнаю.

Разочарование, смешанное с удивлением в её интонации, угнетает.

— Он причинил мне много боли, — оправдываюсь я. — Он до сих пор продолжает отравлять мою жизнь. Раз за разом.

Мама качает головой.

— Да, он сказал, что виноват перед тобой.

— Что он сказал? — переспрашиваю, не веря ушам.

— Гера объяснил Юре, что виноват перед тобой, — поясняет родительница. — Сказал, что получил по заслугам. Выглядел он, кстати, расстроенно. Прости его, самой легче станет.

— Мне легче станет, когда он исчезнет с горизонта. Перестанет изводить меня своими выходками. Просто выйдет из моей жизни. Я рядом с ним находиться не могу, смотреть на него, дышать одним воздухом — мне плохо, дурно, невыносимо. Но он назло будет маячить рядом!

На маминых глазах вспыхиваю огнём. В груди опять начинает клокотать.

— Почему же назло? — присматривается мама.

— Потому что ему доставляет удовольствие испытывать моё терпение. Он разрушает спокойствие, лишает равновесия, заставляет оступаться и больно падать. Я творю всякую ахинею из-за него. Сама себя обманываю. Заславский влияет на меня самым худшим образом.

— Девочка моя — сочувствующе выдыхает мама. Проводит ладонью по волосам. — Ты реагируешь на Геру так остро, потому что не остыла к нему. Любишь его до сих пор, но не простила.

— Не люблю. Глупости, — сразу возражаю.

— И он не отступает, потому что привязан к тебе, — настаивает на своём мама. — Отталкивать без толку, пока узел держит обоих. А развязывать не хотите, бездумно дергаетесь в разные стороны, вот и больно.

— Да не так всё. — упрямствую.

— А как же? — улыбается мама.

— Не знаю. Запуталась, — вздохнув, растерянно пожимаю плечами.

— А вот это видно.

Наморщив лоб, вымученно стону с закрытыми глазами.

— Понятия не имею, что делать — проклинаю свой поломанный мозг. Отказывается работать. — Как правильно поступить.

— Время даст ответ, — успокаивает мама, поглаживая меня по колену. — Тебе надо разобраться в своих чувствах, дочка. Быть честной прежде всего с собой. Отпустить обиды, они мешают здраво мыслить. Они отравляют твою жизнь, а не другой человек.

Я молча проглатываю её слова и начинаю переваривать их смысл.

Во мне и правда много обиды на Заславского. Шрамы на сердце — его заслуга. Меня ранят его дрянные поступки и неосторожные слова. Мне больно. Я живая, в конце концов.

Гера влияет на моё физическое и эмоциональное состояние. Я зависима от него, испытываю неполноценность и как следствие — раздражение.

Теплые чувства к нему надёжно запакованы, их охраняют воспоминания прекрасных дней. Он живы, я чувствую, но будить их, выпускать наружу не считаю разумным. Герман не оценит, растопчет последнее, что осталось. Он способен на всякое, предугадать невозможно.

Его робкое «извини» ввело в замешательство, но всё же не откликнулось во мне должным образом. Он сам выработал во мне недоверие к своей персоне и к тому, что он говорит. Мне сложно различить,