Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Эти слова услышали все.

И стало ещё опаснее.

Святозар Черноречский вышел из толпы.

— Любопытная картина. Волчий князь лежит у ног моей сестрицы, а его люди слушают её, как старшую над лекарями.

— Назад, — сказал Добрыня.

Святозар поднял руки.

— Я только переживаю за мужа моей родственницы. Если князь умрёт, Черноречье захочет знать, почему пятая жена отказалась пить чашу, а выпил он.

Я не обернулась.

— Если князь выживет, Черноречье тоже захочет знать почему. Придумайте речь заранее.

Добрыня коротко хмыкнул.

Святозар замолчал.

Я снова проверила пульс. Всё ещё частый, но Ратибор больше не проваливался так глубоко. Хорошо. Очень мало хорошо, но хоть что-то.

— Его надо унести в тепло. Не в гридницу. Там слишком много людей. В его горницу. Окна открыть на щель. Воду рядом. Никого с настоями. Никого с травами. Никого с чашами.

Ждан зло рассмеялся.

— И княжий лекарь тоже не нужен?

— Особенно княжий лекарь.

— Ты не имеешь права.

Я наконец поднялась.

Снег подо мной был растоптан, платье промокло, ладонь горела после обрядового пореза. Кровь снова пошла из раны, но я почти не чувствовала боли.

— Тогда вот моё право, Ждан. Князь выпил чашу, которую ты видел раньше меня. Ты стоял рядом, когда ему стало плохо. Ты первым предложил убрать меня, но не первым — воду. Ты хотел пустить ему кровь, хотя он и так бледен. И ты всё время смотришь не на него, а на то, успею ли я сказать лишнее.

Ждан побледнел.

— Это клевета.

— Нет. Это наблюдение.

Яромира подошла ближе.

Лицо у неё было страшное. Не от слёз. Слёз не было. От того, что страх она удерживала одной только волей.

— Если Ратибор умрёт, — сказала она тихо, — тебя разорвут раньше, чем я успею приказать.

— Знаю.

— И всё равно убираешь лекаря?

— Да.

Мы смотрели друг на друга.

Мать князя и пятая жена.

Женщина, которая всю жизнь спасала дом молчанием, и женщина, которая могла сейчас погубить себя одним лишним словом.

Яромира первой отвела взгляд.

— Добрыня. Князя в горницу. Ждана — под надзор. Пока сын не очнётся, лекарь не коснётся его без моего слова.

Ждан шагнул назад.

— Княгиня…

— Молчать.

Это слово у неё получилось почти как у Ратибора.

Дружинники подняли князя осторожно, но он всё равно застонал. Я пошла рядом, придерживая его голову и следя, чтобы дыхание не сорвалось. Толпа расступалась. Уже не как перед князем.

Как перед возможной смертью князя.

И перед женщиной, которую половина двора теперь считала причиной, а другая половина — единственным шансом.

В горнице Ратибора было жарко от натопленной печи. Слишком жарко.

— Окно, — сказала я. — Щель. Не сквозняк. Воздух.

Малуша метнулась к окну. Всеслава появилась у двери почти бесшумно, с чистыми тканями и тазом воды. Я даже не спросила, кто её позвал. В этом доме ключница приходила туда, где открывалась опасность.

Ратибора уложили на широкую лавку у стены. Мех сняли. Пояс ослабили. Гривна на его шее блестела тускло, как холодная рана.

— Все лишние — вон, — сказала я.

Никто не двинулся.

Добрыня посмотрел на меня.

— Кто лишний?

— Все, кто не держит воду, ткань, дверь или меч.

Он кивнул.

— Слышали.

Люди вышли. Остались Добрыня, Яромира, Всеслава, Малуша и Любомир у двери. Меньше не получилось бы. Для князя это, видимо, почти одиночество.

Ратибора начало мутить.

Хорошо.

Грубое, некрасивое, унизительное хорошо.

Я помогла ему повернуться, подставила таз. Он вырвал водой, мёдом и чем-то тёмным. Запах горького корня ударил так сильно, что Малуша закрыла рот ладонью.

Яромира отвернулась, но не вышла.

— Ещё воды, — сказала я.

— Он ослабнет, — тихо сказала она.

— Он уже ослаб. Теперь надо, чтобы яд не остался внутри.

Это было не настоящее лечение. Не больница. Не капельницы, не анализы, не антидоты. Почти слепая борьба с тем, что я понимала лишь по признакам.

Но иногда почти — лучше, чем ничего.

Прошло долгое время. Или мне показалось, что долгое.

Ратибор то приходил в себя, то снова проваливался. Пульс стал ровнее, но слабость держала его крепко. Я сидела рядом и считала вдохи.

Раз.

Два.

Три.

Не останавливайся.

Четыре.

Пять.

Не смей.

Он открыл глаза ближе к ночи.

Мутные, тяжёлые, но уже живые.

— Ясна, — хрипло сказал он.

Я наклонилась.

— С ней всё хорошо. Здесь её нет.

— Не пускать.

— Не пустим.

Он перевёл взгляд на меня. Кажется, не сразу узнал. Потом узнал.

— Ты… не пила.

— Я умная.

Губы его чуть дрогнули. Не улыбка. Тень.

— Упрямая.

— Это тоже.

Он попытался поднять руку, но не смог.

— Чаша…

— Пахла горьким корнем.

— Знал.

— И всё равно выпили?

— При всех.

Я сжала зубы.

— Вы невозможный человек.

— Князь.

— Сейчас вы пациент. Это ниже.

На этот раз тень улыбки стала чуть заметнее.

Потом он помрачнел.

— Нож?

— Вы прижгли лезвие. Там тоже что-то было.

Он закрыл глаза.

— Велемудр.

— Он первым назвал синий огонь знаком.

Ратибор снова открыл глаза. В них вернулся кусочек прежнего холода.

— Ждан?

— Либо виноват, либо очень хотел, чтобы я не успела помочь.

— Оба.

Слово было почти беззвучным.

Я наклонилась ближе.

— Что?

Он дышал тяжело. Слабость снова тянула его вниз.

— Не только… Ждан.

— Кто ещё?

Его взгляд скользнул к двери. Там стоял Добрыня. Дальше — тень Яромиры. Всеслава у печи. Малуша с водой.

Ратибор почти неслышно сказал:

— Сухая…

Я замерла.

— Что — сухая?

Он сжал пальцы на ткани.

— Рука…

И снова провалился в темноту.

Я осталась сидеть рядом, не двигаясь.

Сухая рука.

Миронег Сухорукий.

Имя ещё не прозвучало вслух, но уже встало в комнате, как чужой человек у двери.

Яромира медленно повернулась ко мне.

Она услышала.

Всеслава тоже.

Добрыня — не уверена.

Малуша точно нет.

— Он бредит, — сказала Яромира.

Слишком быстро.

Я подняла на неё глаза.

— Возможно.

— После яда люди говорят пустое.

— Иногда после яда люди говорят то, что слишком долго держали при себе.

Её лицо стало каменным.

— Пока князь не очнётся, ты не произнесёшь этого за пределами комнаты.

— Я и не собиралась.

— Собиралась.

— Да, — честно сказала я. — Но