Пятая Жена Сурового Князя - Маргарита Фуаро

Яромира смотрела на меня долго.

Потом тихо сказала:

— Теперь ты понимаешь, почему вопросы убивают?

Я посмотрела на Ратибора.

На мужчину, который выпил яд, чтобы не дать толпе разорвать меня у огней. На князя, который мог приказать, запереть, заставить, но выбрал принять чашу. На человека, виновного в молчании — и впервые наказанного за попытку заговорить действием.

— Понимаю, — сказала я.

И сама удивилась, насколько это было правдой.

За дверью послышался шум. Быстрые шаги. Голос Добрыни, резкий и низкий. Потом другой голос — тоньше, злее.

Ждан.

— Я княжий лекарь! — кричал он. — Если он умрёт от рук этой женщины, кровь будет на вас!

Ратибор лежал без сознания.

Яромира стояла у окна, белая как воск.

Всеслава молча взяла ключи в руку, будто это было оружие.

А я вдруг поняла: ночь только началась.

Пока князь не мог говорить, говорить должны были те, кто хотел его смерти.

И первым к двери пришёл лекарь.

Глава 23 Лекарь у двери

Ждан кричал за дверью так, будто громкость могла заменить правду.

— Я княжий лекарь! Я имею право войти!

Добрыня ответил ему коротко:

— Нет.

— Князь умрёт, пока эта женщина будет колдовать над ним!

— Если князь умрёт, ты первым объяснишь, почему стоял у чаши.

За дверью стало тише.

Ненадолго.

Я сидела у лавки, где лежал Ратибор, и держала пальцы на его запястье. Пульс был слабый, но уже не срывался. Кожа всё ещё влажная. Губы бледные. Дыхание неровное.

Жив.

Пока.

Это слово стало в моей жизни мерой всего.

Малуша стояла у стены с кувшином воды. У неё дрожали руки, и вода тихо плескалась о глиняные стенки. Всеслава перебирала чистые ткани у печи. Яромира сидела у окна так прямо, будто если согнёт спину, рухнет весь Волчий дом.

Ратибор снова застонал.

Я наклонилась к нему.

— Княже?

Он не открыл глаз.

Только пальцы чуть сжались на покрывале.

— Воды, — сказала я.

Малуша подала ковш. Я смочила ткань, провела по губам Ратибора. Давать много нельзя. Слишком рано. Слишком опасно. Любой глоток мог снова вызвать рвоту.

За дверью снова поднялся шум.

— Княгиня Яромира! — крикнул Ждан. — Если вы отстраните меня, люди скажут, что князя отдали пятой жене на погибель!

Яромира закрыла глаза.

— Люди уже говорят, — тихо сказала она.

— Пусть говорят снаружи, — ответила я. — Здесь пусть дышит он.

Она посмотрела на меня.

Не с благодарностью.

С оценкой.

— Ты слишком легко приказываешь в чужой горнице.

— В моей профессии место неважно. Если человек умирает, командует тот, кто знает, что делать.

— В твоей профессии, — повторила она.

Я поняла ошибку.

Слишком поздно.

Но Яромира не стала цепляться за слово. Либо устала. Либо запомнила на потом.

— Добрыня! — позвала она.

Дверь приоткрылась. Воевода вошёл боком, не выпуская из виду коридор.

— Княгиня.

— Впусти лекаря.

Я резко подняла голову.

— Нет.

Добрыня замер.

Яромира медленно повернулась ко мне.

— Он должен войти. Иначе завтра весь город будет говорить, что пятую жену оставили одну с князем, а настоящего лекаря не допустили.

— Пусть войдёт без сумки.

За дверью Ждан сразу затих.

Яромира прищурилась.

— Что?

— Без сумки. Без ножей. Без трав. Рукава вывернуть. Рот открыть не надо, хотя жаль.

Малуша едва слышно пискнула.

Добрыня кашлянул в кулак.

Яромира не улыбнулась. Но на её лице мелькнуло что-то почти живое.

— Ты подозреваешь, что он принесёт яд сюда?

— Я подозреваю, что человек, который уже стоял рядом с отравленной чашей, не должен подходить к больному с полными рукавами чудес.

— Он лекарь.

— Тем хуже. Он знает, куда лить.

Слова повисли в горнице.

Жёсткие.

Непоправимые.

Яромира долго смотрела на меня. Потом кивнула Добрыне.

— Как сказала княгиня.

Княгиня.

Она назвала меня так не по привычке.

По необходимости.

Добрыня вышел.

За дверью начался новый спор, но уже тише и злее. Ждан возмущался, Добрыня отвечал редко. Потом послышался металлический звук — на пол легли ножи. Следом глухой удар сумки о лавку. Потом ругань.

Через минуту Ждан вошёл.

Без сумки он выглядел меньше.

Не слабее — злее. Руки пустые, рукава вывернуты. На лице оскорблённое достоинство человека, который привык прятать власть в словах и мешочках с травами.

— Довольны? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Но это начало.

Он шагнул к Ратибору.

Я подняла руку.

— Стоять там.

— Я должен осмотреть князя.

— Смотрите глазами.

— Ты издеваешься?

— Пока сдерживаюсь.

Ждан повернулся к Яромире.

— Княгиня, это безумие.

— Безумие было в чаше, — сказала я. — А сейчас порядок.

— Ты не знаешь наших трав.

— Зато знаю, как выглядит человек после яда. И как выглядит лекарь, который боится не смерти больного, а того, что его сумку откроют.

Добрыня вошёл следом. В руках у него была кожаная сумка Ждана.

— Открыть? — спросил он.

Ждан побледнел.

— Там лекарские вещи.

— Поэтому и открыть.

Яромира поднялась.

— На стол.

Добрыня высыпал содержимое сумки на дальний стол.

Мешочки. Корешки. Травы. Пузырьки. Тонкий нож. Костяная игла. Льняная нить. Маленькая ступка. Всё обычное. Слишком обычное.

Я подошла, но не отпустила взгляд от Ратибора надолго.

— Малуша, пульс. Вот здесь.

Девушка испугалась.

— Я?

— Два пальца. Не дави сильно. Если станет совсем слабым — зовёшь.

Она кивнула и села рядом с Ратибором так осторожно, будто боялась сломать князя одним прикосновением.

Я начала смотреть вещи Ждана.

Не как травница. Как человек, ищущий несоответствие.

Запахи. Пятна. Пыль на шнурах. Следы на завязках.

— Это сонная трава, — сказал Ждан с презрением, когда я взяла один мешочек. — Это зверобой. Это мята. Это корень живицы. Ты хоть отличишь одно от другого?

— Отличу, когда рядом кто-то слишком старается объяснить.

Он замолчал.

В одном мешочке был горький корень. Не много. Сухие тонкие кусочки. Такие же, как показывала Ставра.

— Вот, — сказала я.

Ждан резко вскинулся.

— Это лекарство.

— Для кого?

— Для слабой крови.

— Удобное название для медленной смерти.

— В малой дозе он помогает.

— В какой дозе он был в чаше?

— Я не готовил чашу!

Слишком громко.

Яромира повернулась к нему.

— А кто готовил?

Ждан открыл рот.

И закрыл.

В горнице