Мой Рим - Верона Виера

– А ничего! Просто отправь смайлик «огонь», и пусть мучается, – она заходится смехом, как ведьма. – Потом посмотрим, как его бомбанет от нетерпения.

Фух!

Я даже радуюсь ее совету. А то писать всякие пошлости для меня то же самое, что сидеть сейчас голой перед Ромкой. Стыдно и волнительно.

– Выходи из приложения, – глянув на меня как эксперт в интимной переписке, подруга берет с дивана подтаявший в обертке шоколад.

Именно так я себя сейчас и чувствую… Размазней!

На часах почти два. Каринка должна уже вернуться, и мне пора… изображать прилежную ученицу, сестру и дочь. Знали бы мои родители, какие вещи я вытворяю. Особенно мама – она мой эталон нравственности.

– Ладно. Мне пора, подруга! – обнимаю ее, а затем отрываю дольку шоколадки, кладу в рот.

Хочу чмокнуть ее в щеку на прощание, но Лена отстраняется, боится, что испачкаю.

– Сперва руки помой, шоколадная бестия.

– Это все ты! – я смеюсь и пугаю, что измажу ей лицо, тянусь пальцами к носу. – Спасибо, что подняла мне настроение.

Смотрю на нее с благодарностью, а она на меня – с сочувствием:

– Хочешь, я Сашку попрошу, чтобы с Никитой разобрался?

– Совсем? Ты забыла, кто его отец? Никита пожалуется, и найдут за что твоего Сашку прикрыть…

Я направляюсь в ванную, а Ленка за мной:

– Ну что он, совсем ребенок, чтобы жаловаться? Взрослый парень.

Наивная! Взрослому парню достаточно одного слова, чтобы понял…

Обреченно вздыхаю:

– Он – псих, Лен! Ты бы видела его вчера… я так испугалась.

Вымыв руки, вытираю их о полотенце и следую к выходу.

– Надо было кричать, а не ждать, пока он тебя… даже произносить его имя противно! Что-то нужно с этим делать.

– Что?

– Не знаю… родителям рассказать. А если он, прикрываясь своими угрозами, захочет тебя… – она снова бьет себя по губам. – Не дай Бог! Расскажи Ромке, он найдет выход…

Мотаю головой:

– И сядет. Нет.

– Да что, этот Никита неприкасаемый, что ли?

– Я сама разберусь, буду игнорировать. Может, перебесится, – пожимаю плечами. – Я больше за Карину переживаю, что сделает ей больно.

– Он тебе делает больно, и совсем не метафорически! А Карина уже взрослая девочка, сама разберется. Думай о себе. И обо мне тоже, – она улыбается, обнимает.

– Если я Ромке позвоню, узнаю, как дела?..

– Так! Я не поняла… Где моя уверенная в себе Верона?! Ты – звезда!

– Точно! Я – звезда! – соглашаюсь и распрямляю спину. – Я – Верона, я – Верона! На-на, на-на!

Ленка вместе со мной поет песню, пока я обуваюсь.

* * *

Ромкиной машины нет возле дома, и руки так и тянутся к телефону, позвонить ему, узнать, что делает. Но я держусь! Никогда не за кем не бегала, и за ним не стану.

Теперь не стану! Правильно он сказал, сколько можно таскать за собой прошлое? Уверенно взбираюсь по лестнице домой, дергаю дверь. Закрыто! Достаю ключи, открываю, но не успеваю переступить порог, как в кармане раздается стандартная мелодия телефона. Вынимаю. Ромка. Сам звонит.

Считаю до двенадцати и отвечаю:

– Пу-пу-пи-ту! – игриво приветствую вместо «алло», специально, чтобы он не забыл мои слова, пропетые в машине.

– Мне нравится, когда ты такая… веселая! – он тоже какой-то неожиданно веселый, и это настораживает.

– У меня хорошие психотерапевты, – улыбаясь, я закрываю дверь. – Елена прекрасная и Фабио обворожительный!

Пусть не расслабляется.

Ромка дышит в трубку, а потом имитирует крики чайки и от этого заразительно смеется, а я подхватываю, хихикаю в ответ:

– Ястребы кричат не так!

Но он хохочет, а я зачем-то представляю Фабио в постели, его лицо и то, какие звуки он издает в самый пик. От этой картины меня выносит окончательно, разрывает волна, потому что чайка в оргазме – вне конкуренции!

– Ладно, вижу, что все у тебя хорошо! – Ромка, наконец, успокаивается. – Я буду в баре. Хочешь, вечером тебя заберу, поработаешь вместе со мной?

– Не знаю. Мне завтра на учебу. Боюсь проспать, если поздно лягу, а этого лучше не делать – экзамены на носу.

– Я тебя разбужу, – он снова имитирует чайку. – Буду под окнами орать, хочешь? Соглашайся.

Боже! Он говорит про окна, а я все еще думаю про Фабио.

– Только чтобы не слышать эти крики. Я согласна, но не допоздна.

– Принято, детка. До вечера!

Ромка кладет трубку, а моя улыбка застывает на лице. Хожу по квартире, будто заблудилась в розовом замке из зефирных облаков.

Переодеваюсь, мою руки и лезу в холодильник. Достаю оставленный мне родителями кусок торта от Никиты.

Пробую. Торт вкусный, а вот Никита… Вспоминаю его последние сообщения. Надеюсь, Ромке хватило воспитания не читать переписку на моем телефоне, даже если тот мозолил своим видом глаза. Думаю, что нет, не читал, потому что не был бы таким веселым. Он даже шутил.

Доедаю и сажусь за уроки. Пытаюсь выполнить задания, что скинула одноклассница, но голова совсем не работает, в ней кино с последними эпизодами.

Ладно! За дело.

* * *

Примерно через час Карина ураганом врывается домой и залетает в комнату. Она кидает сумку на диван. Что с ней? Никита, что ли, бросил, или из института отчислили, или тоже ПМС? Съешь тортика, детка!

– Что случилось? – я кладу ручку на стол.

– Скажи своему Ромашке, если он еще раз ударит моего Никиту, я сама его стукну! – она в бешенстве бросает пиджак на кресло и ослепляет металлическим блеском глаз.

– В смысле ударит?

Хлопаю ресницами, не понимаю, о чем она. Я же с ним недавно разговаривала.

– Мало того, что он подрезал нас на дороге, так еще и Никите чуть челюсть не сломал, придурок! Мы час проторчали в травмпункте! У него все губы перешиты.

Она достает из сумки телефон и показывает фото: Никита с несчастным лицом сидит на фоне кафельных стен. Он весь перемазанный йодом, нитки торчат из опухшей нижней губы.

Похоже, все-таки читал… это неприлично, Ром! Но лицо Никиты на экране делает его неприличие – благородством.

Это карма, Никита, карма.

Я почти хихикаю, но грозный взгляд Карины заставляет промолчать.

– Какой ужас! За что он его? – играю сочувствие, а сама внутри ликую от свершившегося правосудия.

Но потом понимаю, что у Ромки могут быть проблемы, и от этого становится невесело совсем.

– Я все сняла! – она выхватывает телефон и открывает запись, а потом отдает мне посмотреть.

На видео слышен голос Никиты, как он матерится, что его подрезают, преграждают путь. А после он выходит из машины – и пошло, и поехало, как на ускоренной перемотке: