Вторая семья генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

В комнате стало тихо. Даже Донна замерла, обернувшись ко мне.

— Принеси зеркало, Ольден.

Дворецкий замер. В его глазах мелькнуло недоумение.

— Зеркало, господин генерал?

— Круглое. Настенное. Живо.

Он поклонился и исчез. Я чувствовал на себе взгляды. Донны — тревожный, цепкий. Ноэлии — настороженный, оценивающий. Служанок — испуганный, бегающий.

В голове мутнело. Слабость разливалась по телу, делая каждое движение тяжелым. Но я не мог позволить себе ждать. Не сейчас.

Ольден вернулся с зеркалом — тяжелым, в резной раме. Я кивнул, и он поставил его на столик у кровати, развернув так, чтобы я видел отражение.

Затем я поднял руку. Медленно. С усилием. Пальцы дрожали, но я заставил их сложиться в нужный знак — древний, военный, тот, что открывал доступ к полевым лекарям.

В воздухе запахло озоном. Тени в углу комнаты сгустились, закружились, и из них шагнул человек.

Полковой врач. Тот самый. Седой, с шрамом через всю щеку, в поношенном мундире без знаков различия. Он смотрел на меня, и в его глазах было искреннее облегчение.

— О, вы очнулись! — его голос был низким, хрипловатым, как у человека, привыкшего говорить на ветру. — Просто счастье, господин генерал. Мы уже думали…

— У меня к тебе вопрос, — перебил я. — Деликатный.

Он кивнул, насторожившись.

— Что было здесь, — я обвел взглядом комнату, — когда меня привезли? Кто был рядом?

Врач помолчал. Его взгляд скользнул по Донне, по Ноэлии, по Ольдену.

— Когда вас внесли, — начал он медленно, выбирая слова, — леди Донна была в истерике. Кричала, плакала, пыталась ринуться к вам, но ее пришлось оттаскивать — вы были в критическом состоянии, любое лишнее движение могло… — он замялся. — В общем, ее удалили. На время.

Он сделал паузу. В комнате было так тихо, что слышно было, как трещит фитиль свечи.

— А еще одна мадам, — врач посмотрел прямо на Ноэлию, — стояла у окна. Бледная. Молчала.

Он пожал плечами — жест, в котором не было осуждения. Только констатация.

— Я знаю этого человека, — тихо сказал он, глядя на меня. — Он никогда не лгал. Ни на поле боя, ни в отчете.

Я кивнул. Врач поклонился и растворился в тенях, как и появился.

Комната снова стала обычной. Но воздух в ней изменился. Стал тяжелее. Наэлектризованнее.

Я медленно повернул голову к Ноэлии.

Она стояла все там же. Но теперь в ее глазах не было огня. Не было стали.

Только боль.

Тихая. Глубокая. Та, что не кричит, а точит изнутри.

Глава 80

Глава 80

Пусть это будет последним испытанием.

Мысль прозвучала в голове чётко, как удар колокола. Холодно. Окончательно. Если он сейчас поверит им — её сладкому шёпоту, его суетливой лжи — значит, между нами не просто пропасть. Значит, между нами — стена.

И тогда — развод.

Точка.

Я не буду бороться. Не буду доказывать. Не стану той, кто цепляется за мужчину, который не видит её даже тогда, когда она стоит прямо перед ним, дышит с ним одним воздухом, сворачивает для него бинты, пропитанные её кровью и терпением.

Молчание — мой единственный щит. И мое единственное оружие. Я не хотела уподобляться суетливой Донне. Пусть решает сам. Пусть научится думать о чем-то кроме своей войны.

Краем глаза я увидела движение.

Астор протянул руку к столику, где лежали бинты. Те самые, которые я несколько часов назад аккуратно, почти ритуально, сворачивала в плотные, удобные рулоны. Пальцы помнили текстуру льна: грубоватую, чуть шероховатую, впитывающую влагу, как губка. Я заворачивала их с той же тщательностью, с какой зашивают рану — ровно, без спешки, чтобы каждый виток лежал идеально. Это простое действие меня успокаивало. Когда я понимала, что сделала всё, что могла. И ничем большим уже не могу ему помочь, руки требовали что-то делать. И я катала бинты. Полезно и удобно.

Астор поднёс свёрток к лицу.

Замер.

Вдохнул.

В комнате повисла тишина — не просто отсутствие звуков, а живая, напряжённая, как натянутая струна. Я слышала, как за окном крикнула ворона — резко, требовательно. Слышала, как где-то в коридоре тикают старинные часы, отмеряя время, которое, казалось, растянулось до бесконечности.

Астор медленно опустил бинты. Его профиль, освещённый тусклым светом пасмурного дня, казался высеченным из камня. Твёрдая линия челюсти, чуть дрогнувшая ноздря, тень ресниц на щеке. Дракон. Генерал. Мужчина, который слишком долго жил в мире, где правда — это роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые.

— Донна, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, как отзвук в пещере. — Повязка давит. Можешь поправить?

Я увидела, как замерла Донна. Как в её дыхании на мгновение повисла пауза, крошечная, но предательская.

— Не надо, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько сладкой заботы, что меня едва не стошнило. — Пусть пока побудет. Так… так нужно для заживления.

Для заживления.

Внутри меня поднялась волна — не гнева, нет. Насмешки. Горькой, острой, как лезвие.

Я вспомнила.

— Фу! — поморщилась тогда Донна, отступая на шаг, прижимая к груди кружевной платочек. — Я боюсь крови!

Она тогда даже не подошла. Просто отвернулась, чтобы не видеть. Чтобы не испачкать платье. Чтобы не нарушить идеальную картинку.

А я подошла.

Я помнила вкус железа во рту — не от крови, нет. От сжатых зубов. Помнила, как пальцы дрожали, но не от страха — от злости. На неё. На ситуацию. На себя, потому что не могла просто уйти.

Я перевязала его тогда. Неловко, но крепко.

И сейчас я почувствовала, как уголки губ дрогнули. Едва заметно. Тень улыбки. Не весёлой, не злой. Горькой. Ироничной. Той, что появляется, когда понимаешь: мир — это театр, и все играют, кроме тебя. А ты — просто зритель.

Потом — движение.

Шорох ткани. Скрип кровати. Тяжёлый выдох.

Астор сел на кровати. На мгновенье я испугалась, что рана откроется снова, но, вроде бы, обошлось.

Дракон внутри него зашевелился, я это ощущала кожей — воздух изменился, стал плотнее, наэлектризованнее, как перед грозой. Пахло озоном и горячей медью. Магия пробуждалась, реагируя на его волю, на его решение.

— Карету, — произнёс Астор. Твёрдо. Не терпя возражений.

— Ваша милость, вам ещё рано! — засуетился дворецкий.

— Дорогой, — Донна попыталась вложить в голос мягкость, но я услышала нотку паники, тонкую, как ледяная трещина. — Ты куда? Полежи, отдохни.

Тишина.

А потом — его голос. Низкий. Медленный. С той самой усмешкой, от которой у меня всегда холодело внутри