Телеграфистка из будущего. Шифр для господина жандарма - Виктор Громов

охрану? Почему оформил задержание до официальной передачи дела? Почему настоял на наручниках, хотя сам Константин считал их ненужными? Почему посадил именно в отдельный охраняемый вагон? И куда они вообще едут? Она подошла к окну. За стеклом медленно светало. Поезд двигался. Марина попыталась понять направление по солнцу и поворотам линии, но без карты было трудно.

— Белов!

— Да?

— Мы идём в губернский город?

— У меня приказ не обсуждать маршрут.

Вот теперь всё стало совсем интересно.

— Разумеется.

Она отошла. Дмитрий обманывал её. Вопрос лишь в том, какой именно частью.

* * *

День прошёл мучительно медленно. Поезд несколько раз останавливался, но дверь не открывали. Белов приносил воду и еду, не входя в разговоры. На любые вопросы отвечал, что имеет распоряжение доставить её и никого не допускать. Марина постепенно заметила ещё одну странность. При остановках никто из внешних служащих не подходил к вагону. Никаких чиновников комиссии. Никаких смен конвоя. Люди Дмитрия контролировали всё. К вечеру раздражение снова стало сильнее сомнения. Если Арсеньев устроил спектакль, он мог хотя бы предупредить её. Нет. Именно это было главным.

Что бы он ни задумал, снова решил за неё. Снова использовал неполную информацию, чтобы получить нужный результат. Как с Корнеевым. Как с ней на Северной. Как всю эту неделю. Даже если арест окажется защитой, это не отменит предательства доверия. Марина легла на лавку и закрыла глаза. Сон не приходил. Темнота за окном стала полной. Поезд теперь стоял. Где именно, она не знала. Снаружи доносились редкие голоса. Потом всё стихло. Прошло, вероятно, около часа. Марина сидела у окна, когда услышала ключ. Дверь открылась. Вошёл Дмитрий. Без фуражки, в дорожном сюртуке. Усталый.

Живой. Она взглянула на него и почувствовала такую смесь облегчения и ярости, что первое мгновение не смогла выбрать, что сильнее. Дмитрий закрыл дверь.

— Как вы?

Она медленно поднялась.

— Восхитительно.

— Я серьёзно.

— А я нет.

Он подошёл. Марина отступила.

— Не подходите.

Дмитрий остановился.

— Не подойду.

— Что вы здесь делаете?

— Приехал поговорить.

— Для разговора обычно не нужны наручники.

Он посмотрел на её запястья. Лицо изменилось.

— Дайте руки.

— Нет.

— Варвара…

— Не называйте меня так.

На этот раз она произнесла жёстко. Дмитрий не стал спорить. Достал ключ.

— Тогда просто дайте руки.

Марина не сразу протянула руки. Он открыл один замок, затем второй; наручники упали ему в ладонь. Она растёрла запястья.

— Простите.

Вот оно — слово, которого Марина ждала утром. Теперь оно только разозлило.

— Я вас ненавижу.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Прекрасно. Значит, вы пока живы.

— Это должно быть смешно?

— Нет.

— Тогда объясняйте. Сейчас. Пока я не нашла способ вернуть вам эти наручники.

Дмитрий положил их на столик.

— Арест был необходим, но не по тем причинам, которые я объявил.

— Какая неожиданность.

— Редников приехал не просто как новый глава комиссии. Я не знал, виновен ли он, зато знал другое: после официальной передачи дела я уже не смог бы прятать вас от людей, которым обязан подчиняться.

Марина скрестила руки.

— Продолжайте.

— На станции у меня оставалось два варианта. Оставить вас под официальной охраной — и тем самым отдать новой комиссии. Или задержать до вступления приказа о передаче дела в силу. Во втором случае вы оставались под моей ответственностью.

Марина медленно сопоставила утренние формальности.

— Поэтому распоряжение об аресте было выписано заранее. Поэтому вы спорили с Редниковым о времени вступления его полномочий.

— Да.

— И поэтому конвой состоял только из ваших людей.

— Только из тех, кого я знаю лично.

Картина складывалась слишком хорошо, и именно это раздражало сильнее всего.

— Где мы?

— На запасном железнодорожном посту. Официально вагон продолжит путь утром. Вас здесь нет ни в одном пассажирском списке.

— Зато как заключённая я существую вполне убедительно.

— Иначе нас бы уже искали здесь.

Марина выдержала его взгляд.

— То есть вы публично обвинили меня, надели наручники и заставили Софью смотреть, как меня увозят, чтобы спасти мне жизнь.

— Да.

— И заранее сказать мне нельзя было.

Дмитрий не ответил сразу.

— Вот это особенно интересно.

— За нами наблюдали. Я не знал, кто именно и с какого момента.

— Можно было предупредить в вагоне.

— Тогда ваша реакция утром перестала бы быть настоящей. Если Редников или его человек следил за вами, он должен был поверить, что между нами действительно произошёл разрыв.

Марина медленно кивнула, и злость вернулась с новой силой.

— Поэтому вы не смотрели на меня. Поэтому говорили так, будто я вам чужая. И поэтому позволили мне думать, что предали.

Дмитрий встретил её взгляд.

— Да.

Она отвернулась к тёмному окну.

— Вы неисправимы.

— Возможно.

— Нет. Вы опять сделали то же самое. С Корнеевым решили, какую часть правды ему позволено знать, потом три года винили себя. Теперь решили за меня.

— С одной разницей.

— Какой?

— Вы живы.

Марина замолчала. От такой фразы трудно было злиться просто и чисто.

— Не используйте красивые слова.

— Я не пытался.

— Получилось.

— Простите.

— Второй раз.

— Могу повторить.

— Не поможет.

Он принял это без возражений, и именно отсутствие оправданий немного сбило её ярость.

— Я не прошу простить способ, — сказал Дмитрий. — Только понять, почему выбрал его.

— Понимание не даёт вам права повторить это ещё раз.

— Знаю.

— Нет, пока не знаете. А если бы я сопротивлялась? Если бы Софья полезла за мной? Если бы я после этого решила больше никогда вас не видеть?

На последний вопрос он ответил не сразу.

— Об этом я подумал.

— И всё равно сделали.

— Решил, что предпочту вашу ненависть вашим похоронам.

Марина закрыла глаза на мгновение. Утреннее предательство не исчезло от объяснения; унижение тоже осталось. Но теперь она видела всю конструкцию и понимала главное: Дмитрий не передал её Редникову. Он снова выбрал худший возможный способ сделать то, что считал правильным.

— Что теперь?

— До утра остаёмся здесь. Потом официально вагон продолжит путь как будто с вами.

— Как будто?

— Вы в него не сядете.

Интерес пробился сквозь злость.

— Пустой вагон.

— Да. Все, кому положено, будут считать, что Соколова внутри.

— А если