Давай притворимся - Э. Сальвадор

Купил на пробу разных — одни не так хороши, как в рекламе, другие, хоть и ничего, быстро выдыхаются. А иногда — исходя из дня или того, что умудрится ляпнуть отец — нужно что-то покрепче. Жаль, жвачка не славится способностями восстанавливать нервные клетки.

Скучаю по сигаретам. От идиотской ломки кружится голова и все бесит до чертиков.

Закидываю в рот мятный кубик, нажимаю на кнопку зажигалки и не свожу с лифта глаз.

С утра была тренировка с отцом, потом муштра с ребятами, а потом снова разбор полетов с отцом.

Вел себя как обычно, по-мудацки, но что-то было не так.

Я ждал, что он заговорит об Анне, ждал этого — морально готовился, даже, — но вопросов так и не последовало. Странно, но это меньшее из зол. Плечо опять дало о себе знать. Я только и думал о том, чтобы не сорвать его, и молился, чтобы снова не выскочило.

Жую быстро, челюсть уже ноет, но не сбавляю темп и не перестаю крутить зажигалку.

Осознание, что Анна сегодня приедет, — единственное, что не дает слететь с катушек. Она как-то помогает притормозить бешеную гонку мыслей. Не знаю, что в ней такого, но с Анной я чувствую... спокойствие.

Настолько, что, услышав, как лифт звонко пищит, перестаю вертеть зажигалку, челюсть расслабляется, а жвачка движется ровно.

Она выходит из лифта одна, везя перед собой тележку с уборочным инвентарем.

У Анны в ушах наушники, поэтому сначала она меня не замечает, покачивая головой под рождественскую песню. Играет громко, я узнаю характерный голос Мэрайи Кэри.

Машу рукой, громко зову ее, но та ничего не слышит, все так же покачивается, а два пучка на голове подпрыгивают в такт песне.

Когда Анна наконец оборачивается, то вздрагивает и роняет ярко-желтую тряпку на пол.

— Какого черта, Сайлас? — пищит она, вытаскивая наушники.

Я хихикаю, подхожу к ней и поднимаю тряпку.

— Пытался привлечь твое внимание.

Она смотрит на меня снизу вверх, сильно нахмурившись от недовольства.

— Подкрадываясь, как маньяк? Мог бы просто подойти.

Я пожимаю плечами, встряхиваю тряпку, чтобы наконец ее отдать, но Анна даже не реагирует..

— Не как маньяк. Это мой дом. Я могу стоять где хочу, а подходить и мешать не хотел.

— То есть это моя вина?

— Да, то, что так легко пугаешься, — это твоя вина. Но если я извинюсь, перестанешь злиться? — я улыбаюсь, но потом не могу сдержать смешок.

— Что смешного? — строгое выражение лица смягчается, и она тоже тихо смеется.

— Чувство дежавю...

На лице появляется отстраненное выражение, но через секунду до нее доходит.

— Маньяк тогда, маньяк сейчас. Некоторые вещи не меняются.

Я ошарашен и крепче сжимаю тряпку, когда Анна пытается ее выдернуть.

— Не моя вина, что ты оба раза меня не заметила. Надо быть внимательнее, — я откровенно позволяю взгляду скользнуть вниз по ее телу. На Анне форма клининговой службы — черная рубашка с воротником, на правой груди золотыми нитками вышито «Уборка элитных домов», и черные джоггеры. — И нет, я не стану извиняться за то, как тебя разглядываю, — вообще-то, был слишком занят облегчением от ее прихода. — Я видел тебя голой, и ты чертовски красивая, так что подавай в суд.

Ее грудь приподнимается, между бровей залегает маленькая складочка, а щеки розовеют. Анна бросает взгляд на тележку, откидывает челку со лба, но та падает обратно.

Я ухмыляюсь и надуваю пузырь.

— Как жвачка? — спрашивает она, глядя мне в рот.

Надуваю еще один пузырь, подтягивая тряпку, чтобы она сделала шаг ко мне.

— Она... мятная.

— Ты ее ненавидишь, да? — спрашивает она с усмешкой, позволяя тянуть, пока носки обуви не стукаются о мои, а пальцы не соприкасаются.

— Я... привыкаю... — надуваю еще один, но на этот раз она лопает его. Высовываю язык, чтобы убрать остатки с губ, и ее взгляд следует за движением.

— Понимаю, — свободной рукой она тянется к моему лицу, но не касается. — У тебя тут...

— Давай, — наклоняюсь я, задерживая дыхание, когда ее холодный палец скользит по уголку рта, убирая остатки жвачки, которые я пропустил. Делает это уверенно, но медленно, и, несмотря на холодную кожу пальца, обжигает.

Сердце начинает колотиться быстрее, челюсть ноет, и я замечаю, как сильно стиснул зубы. Сглатываю и снова начинаю жевать, осознав, что остановился.

— Готово, — она забирает тряпку из моей руки, вытирает о нее палец и отступает на несколько шагов.

— Спасибо. Лучшая девушка на свете, — подмигиваю ей.

Анна краснеет.

— А ты выдаешь топорные комплименты, как мальчишка.

— А разве не в этом смысл?

— Не знаю, наверное, — Анна пожимает плечами, задумчиво меня оглядывая.

— Что? — я смотрю на Анну так же, как она на меня.

Мне не понять, как такое могло произойти. Как от присутствия в жизнях друг друга существование обретает смысл и устойчивость. Как безумно сильно мне нравится находиться рядом с Анной и как ожидаю следующего такого дня — с ней.

Это что, последствие влюбленности? Когда сердце бесконтрольно колотится, ладони потеют, а мысли мчатся вскачь, не в тревожном смысле, а в таком, когда хочется говорить обо всем и ни о чем одновременно, и ты не знаешь, с чего начать?

А еще — ждешь этих мелочей: чтобы ее глаза всегда возвращались к тебе, прикосновений, потому что жизненно просто необходимо ощутить ее кожу. Видеть, как краснеют щеки, и знать, что причина этому — ты.

Но это считается влюбленностью? Не слишком ли рано? Это нормально? Я в своем уме?

Может, проконсультироваться с терапевтом? Я давно с ним не разговаривал; наверняка он поймет, что происходит, да?

Ее губы расплываются в прелестной улыбке.

— Для человека, у которого никогда не было отношений, ты неплох. А вчера был и вовсе феноменален. Если с хоккеем не сложится, подумай об актерстве.