Пара - Эли Хейзелвуд

Он отходит и моё тело, словно по инерции, тянется за ним. Не в силах удержать этот порыв, я снова пытаюсь взобраться на стойку. Он снова хватает меня за талию и легко поднимает.

На этот раз его руки остаются там.

Что-то тёплое, голодное, жалобно пульсирует где-то глубоко внутри меня.

— Боден станет следующим альфой? — спрашиваю я, чтобы хоть как-то отвлечься.

— Сомневаюсь. В стае есть ещё с десяток таких же доминантных, но куда менее тупых.

Он всё ещё стоит рядом. Не слишком близко… но и не далеко. Я поднимаю взгляд, и внутри всё плавится. Борода и длинные волосы не просто скрывают его красоту, они служат маской. С ними невозможно понять, о чём он думает и что чувствует.

Одна прядь выбилась из его знаменитого пучка, и я машинально тянусь, чтобы убрать её с его лба.

— Тебя не тревожит, что тебя могут бросить вызов? — спрашиваю. Мизери как-то очень живописно объяснила, как становятся альфой, через схватку. Часто насмерть. Может, она, как обычно, немного преувеличила, но упоминала реки крови и куски плоти, разбросанные по земле. — Что однажды появится новый альфа и отнимет у тебя всё?

Он тихо смеётся.

— Убийца, ничего из этого мне не принадлежит. Значит, и отнять нечего. Стая не принадлежит альфе, это альфа принадлежит стае. Он инструмент. И если появится новое, более эффективное орудие, я охотно уступлю место. — в его голосе нет ни капли горечи.

— Ты не ненавидишь это? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Быть альфой.

Он склоняет голову.

— Почему ты так удивлена?

— Не знаю. Наверное, потому что Лоу, похоже, относится к своей роли… иначе.

— Лоу вообще планировал совсем другую жизнь, — говорит Коэн. — У него диплом архитектора. А я… ничего больше не умею. Быть альфой это всё, что я когда-либо делал и чем когда-либо буду. Думаю, я достаточно ясно это продемонстрировал, когда во время нашего первого и единственного похода в музей умудрился сесть на скульптуру, которая стоила дороже, чем ВВП большинства стай.

— Почему ты это сделал?

— Потому что она выглядела как чёртов стул. — я смеюсь, и на его лице появляется лёгкая улыбка, такая очаровательная, что мне хочется её запомнить. Но он добавляет, уже без тени иронии:

— Альфа это всё, чем я был и чем останусь.

— А потом? — тихо спрашиваю я.

— Очень может быть, что никакого «потом» и не будет, — говорит он спокойно. — Но если всё-таки будет… тогда, пожалуй, заведу себе хобби.

— Какое? — спрашиваю я.

— Понятия не имею. Ещё предстоит выяснить.

Мне внезапно приходит в голову глупая идея. Я вытягиваю вперёд сжатые кулаки и говорю:

— Выбирай.

— Только не это чёртово дурацкое «игрулье» снова, — ворчит он.

— Выбирай, — повторяю я настойчивее. Он вздыхает так тяжело, будто я заставила его вычищать стойло, и указывает на мою правую руку. Слава Богу. Я не уверена, как бы он отреагировал на подаренный онлайн-курс архитектуры.

— Я научу тебя играть на пианино.

Его брови хмурятся.

— Ты умеешь играть?

— Конечно. Опекаемая и её подружка по играм это всесторонне одарённые юные леди. Если честно, Мизери была настолько безнадёжна, что мне даже жалко стало нашего учителя. — я нарочно передёргиваюсь. — Я буду давать тебе уроки, и у тебя появится хобби, которое не сводится к тому, чтобы стоять, выглядеть внушительно и быть Альфой.

— А нельзя просто что-нибудь сыграть для меня?

— Но тогда ты не станешь всесторонне одарённой юной леди, — фыркаю я.

Он издаёт звук, похожий на стон.

— Кроме того, мне нужно зарабатывать на жизнь, — продолжаю я. — Не могу же я просто так размораживать тебе холодильник. Давай, я могу каждый день учить тебя одному аккорду.

Я спрыгиваю со стойки, хватаю его за два пальца и тяну за собой к его спальне. По дороге на нас обращают любопытные взгляды, но я их игнорирую. Он тоже. Я вовсе не собираюсь набрасываться на него в шкафу. Просто…

— Садись, — приказываю я, когда мы оказываемся перед пианино. Он, как обычно тяжело вздыхая, подчиняется. Дверь остаётся распахнутой настежь. Снаружи доносятся голоса, смех, жизнь.

У инструмента в доме Опекающей стояла маленькая скамейка, на которой помещались двое. У Коэна только круглый табурет, узкий и неудобный.

— Минуточку, — бормочу я, оглядываясь. Учитывая его странные отношения с мебелью, это может стать проблемой.

Но прежде чем я успеваю отыскать стул, он хватает меня за запястье и тянет к себе прямо между своих колен. Мой зад опускается не слишком мягко на его твёрдые мышцы, а его левая рука обвивает мою талию, ладонь ложится на левое бедро. Он разворачивает меня так, что мои ноги заполняют пространство между его.

— Давай просто покончим с этим, — рычит он мне в ухо. Сердце пропускает удар, потом ещё один и, чёрт возьми, он наверняка это замечает.

Ну и ладно. Всего лишь один аккорд. Он сам выбрал, честно выиграл.

— Не возражаешь против до мажора? — спрашиваю я с дрожью в голосе.

— Нет.

— Отлично. — я глотаю воздух, беру его правую руку обеими своими, мягко раздвигаю пальцы, большой, указательный, безымянный. — Вот сюда, — шепчу.

Пальцы ложатся на белые клавиши почти инстинктивно, слишком естественно. Может, кто-то уже пытался учить его? Может, это знание где-то спит в глубинах его мозга?

— Теперь просто нажми… вот так. Да. — звучит простой аккорд, обволакивая нас. — Получилось. Смотри-ка.

Я улыбаюсь во весь рот, поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. Они чёрные, голодные.

— Посмотри на себя, — произносит он. Или мне кажется, что он это сказал, слишком тихо, почти рычание. Затем, уже другим тоном, легким, спрашивает: — Что дальше?

— А дальше ты можешь просто… ну, не знаю, повторять аккорд до изнеможения и играть самую скучную песню на свете.

Он поднимает бровь.

— Думаю, так и сделаю. Моя соседка по дому другого и не заслуживает.

Я фыркаю, смеюсь и наблюдаю, как он