Мой ручной Дракон Бездны - Элайра Вэлморн

— Не прячься от меня, — его голос стал ниже, приобретая вибрирующие, мурчащие нотки. Он мягко, но непреклонно отвел мои руки в стороны, перехватывая запястья одной своей большой ладонью.

Свободной рукой он провел по моей шее, отводя разорванный воротник в сторону. Там, прямо над ключицей, темнела его метка — багрово-черный след от его клыков, пульсирующий в такт моему участившемуся пульсу.

Лохао неотрывно смотрел на эту печать. В его глазах вспыхнул огонь древней, абсолютной одержимости. Он склонился ниже, его горячее дыхание опалило мою обнаженную кожу.

— Моя, — прошептал он прямо в изгиб моей шеи, и это слово прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Его губы коснулись метки. Не с яростью, как в тот раз, когда он выжигал след Линь Сюэ, а с бесконечной, обжигающей нежностью. Он целовал каждый миллиметр потемневшей кожи, его язык медленно, дразняще скользил по пульсирующей вене, заставляя меня запрокинуть голову и судорожно выдохнуть.

Мое тело, уже перестроенное его энергией, отзывалось на каждую его ласку. Жар темного костра смешался с жаром, который разливался внизу моего живота. Я больше не чувствовала холода Пустошей. Я чувствовала только его.

Его губы скользнули выше, по линии челюсти, останавливаясь в миллиметре от моих губ.

— Ты больше не пленница Ордена, Цзиньси, — его слова звучали как гипноз. Большой палец свободной руки гладил мою скулу. — Ты свободна. И ты здесь, со мной. В Пустошах нет правил, нет старейшин и нет взглядов, от которых нужно прятаться.

Я посмотрела в его глаза, сияющие в темноте, как две путеводные звезды. Он был прав. Мы были одни на краю света. Все запреты, все страхи, вбитые в меня годами жизни во Внешнем дворе, казались теперь смешными и ничтожными иллюзиями. Единственной реальностью был мужчина, стоящий передо мной на коленях — Владыка Бездны, который готов был уничтожить мир, лишь бы я могла спокойно дышать.

— Я знаю, — мой голос был хриплым, сорванным от нахлынувших эмоций.

Я высвободила свои запястья из его ослабевшей хватки и сама потянулась к нему. Мои руки легли на его широкие плечи, пальцы зарылись в густые, шелковистые черные волосы на затылке. Я притянула его к себе.

Наш поцелуй начался медленно, словно мы пробовали друг друга на вкус заново, без спешки, без угрозы неминуемого разоблачения. Его губы, мягкие и настойчивые, считывали каждое мое движение. Он не подавлял меня своей силой, он позволял мне вести, отвечая с такой глубокой готовностью, что у меня кружилась голова.

Он подхватил меня под бедра, легко усаживая к себе на колени. Мои ноги обвили его талию. Мы сплелись в единое целое, сидя у черного костра посреди холодной пустыни.

Его руки скользнули под разорванный край халата, ложась на мою талию сквозь тонкий хлопок нижней рубахи. Жар его ладоней проникал сквозь ткань, заставляя мышцы предательски дрожать. Он гладил мою спину, медленно поднимаясь к лопаткам, и каждый дюйм кожи, которого он касался, вспыхивал невидимым огнем.

— Цзиньси... — Лохао разорвал поцелуй, тяжело дыша, утыкаясь лбом в мой лоб. Его зрачки превратились в тончайшие вертикальные щели, а грудь вздымалась так сильно, словно ему не хватало воздуха.

В его взгляде читалась мучительная, сдерживаемая жажда. Инстинкты Истинной Пары требовали завершения ритуала. Дракон внутри него желал не просто касаться — он желал слиться со мной на уровне душ, энергии и плоти, чтобы навсегда закрепить нашу связь в самой ткани мироздания.

Но он сдерживался, ждал моего согласия. Владыка, который никогда в жизни не спрашивал разрешения, теперь дрожал от напряжения, боясь напугать меня своим напором.

Я провела ладонями по его щекам, спускаясь к шее, где бился его пульс.

— Не останавливайся, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза, в самую глубину Бездны.

В этих двух словах было всё. Мое признание, моя капитуляция и моя абсолютная власть над ним.

Лохао издал низкий, утробный рык, в котором смешались облегчение, триумф и первобытная страсть. Он лег на спину, увлекая меня за собой на теплую от костра землю, не разрывая объятий.

Мир вокруг перестал существовать. Не было ни Пустошей, ни звездного неба, ни холода. Был только он — его горячая кожа, его тяжелое дыхание, его губы, которые целовали каждый дюйм моей шеи и ключиц, стирая остатки прошлого и заполняя меня собой без остатка.

Его пальцы ловко развязали тесемки моей нижней рубахи, обнажая плечи. В ответ я потянула за края его черного шелкового халата, желая почувствовать его обнаженную грудь, те самые литые мышцы и шрамы от золотых молний, которые он получил, защищая меня.

Когда наши тела соприкоснулись, кожа к коже, меня пронзило ощущение абсолютной, искрящейся правильности. Моя темная ци, дремавшая в даньтяне, радостно устремилась навстречу его огромному морю энергии. Наши ауры переплелись, образуя вокруг нас невидимый, пульсирующий купол, защищающий нас от ветров Пустошей лучше любых стен.

Его поцелуи становились всё более глубокими, требующими. Его руки изучали мое тело с трепетным, благоговейным вниманием, словно я была хрупким божественным артефактом, а не бывшей собирательницей трав. И с каждым его прикосновением, с каждым хриплым вздохом, вырывавшимся из его горла, я понимала, что эта ночь под открытым небом станет той чертой, после которой мы уже никогда не будем прежними.

Мы перестали быть беглецами. Мы стали единым целым, рожденным из Хаоса и света звезд.

Глава 24

Звезды над Пустошами казались огромными, холодными осколками колотого льда, рассыпанными по фиолетовому бархату небес. Но до нас этот космический холод не добирался.

Под защитой скалы, в кольце непроницаемой ауры Шэнь Лохао, существовала лишь наша собственная вселенная. Вселенная, сотканная из жара черного костра, сбивчивого дыхания и абсолютной, всепоглощающей жажды, которую мы сдерживали так долго.

Я лежала на его плаще, расстеленном поверх жесткой земли. Тонкий хлопок моей нижней рубахи, наполовину стянутый с плеч, больше не скрывал ни меня, ни моих чувств. Лохао нависал надо мной. Его тяжелые, горячие ладони скользили по моим бокам, обжигая кожу даже сквозь остатки ткани. В его прикосновениях не было человеческой суеты или грубости — он изучал меня с благоговением древнего бога, впервые обретшего величайшее сокровище.

— Ты дрожишь, моя Цзиньси, — его голос был низким, бархатным рокотом, от которого вибрировала каждая клеточка моего тела.

Его золотые глаза, мерцающие в полумраке, потемнели до цвета раскаленной бронзы. В них плескался первобытный голод, но он всё еще держал своего