Повелитель стали - Рейчел Шнайдер

Блю кричит и, поднявшись с мачты, летит прочь, спасаясь, перья раздуваются на ветру. Я недооценила силу шторма, потеряла бдительность из-за долгожданного дождя, неправильно истолковала признаки, и это может стоить нам жизни.

– Мы можем попробовать, – говорю я, встретившись с ним взглядом. Но, вероятно, уже слишком поздно.

Глава 20

Вокруг царит кромешная тьма. Я потеряла всякое представление о времени и направлении, потому что ничего не вижу. Ветер и волны безжалостно хлещут нас. Мы зависим исключительно от милости моря.

Мы упираемся ногами в противоположные борта, крепко держась друг за друга, ибо между нами установилось молчаливое соглашение – не потеряться в темноте. Мы противостоим шторму часами, которые кажутся бесконечными.

Время от времени океан словно исчезает, так что мы повисаем в воздухе, и мой желудок протестует. Вода перехлестывает через борт, но тут же выплескивается. Нам остается только держаться, чтобы она не унесла нас с собой.

Температура резко упала, и каждая захлестывающая лодку волна словно обдает наши дрожащие тела льдом. Если вода, скопившаяся внутри, не утянет нас на дно, то нас прикончит холод.

Волны накатывают на нас снова и снова. Мы молчим. Слова нас не спасут.

А затем…

Воздух наполняется низкой раскатистой вибрацией, заглушающей и шум волн, и наше неровное дыхание, и даже стук сердца в моей груди. Мне не нужно чувствовать или слышать это, ведь я знаю, что сейчас будет.

Я только однажды побывала в центре шторма, но я никогда этого не забуду. Ветер тогда дул так громко и свирепо, что у меня неистово дрожали барабанные перепонки, деревья в роще ходили ходуном, а затем наступила оглушительная тишина, когда вода поднялась и поглотила половину Элэхи. Многие в тот день потеряли дома, а некоторые – и жизни.

Я прижимаюсь к Экеру, и он без колебаний обхватывает меня рукой.

Прижавшись губами к моему уху, он кричит, чтобы я точно услышала:

– Не отпускай меня! Что бы ни произошло. Не отпускай.

Он крепко прижимает меня к себе, положив подбородок на мою голову и изо всех сил упираясь ногами и свободной рукой в борта лодки.

Дождь больше не льет, а хлещет, атакует наши тела, словно тысячи крошечных игл. В небе сверкает молния – первая за несколько часов. Резкий удар грома врывается в непрестанный рев ветра, будто кто-то щелкнул бичом. Экер обнимает меня еще крепче, так крепко, что даже больно, но я благодарна ему и изо всех сил вцепляюсь в его насквозь мокрую рубашку.

Затем, словно кто-то задул свечу, и ветер, и дождь стихают. Тишину нарушают только наши с Экером прерывистые вдохи. Корма наклоняется вперед, и Экер напрягает мышцы еще сильнее, упершись в борта рукой и ногами, чтобы не дать нам выпасть из-за крена. Нос лодки будто ныряет, и мы оказываемся в свободном падении.

Я зажмуриваюсь и жду неизбежного удара о воду, жду, что наша лодка расколется и мы встретим наш конец.

Но этого не происходит.

– О боги, – шепчет Экер, но эти слова все равно отдаются у меня в ушах.

Я открываю глаза, и из моих легких разом вырывается весь воздух. Со всех сторон вспыхивают молнии, словно бесчисленные руки, тянущиеся с неба к морю. В их свете мы видим бурлящую воду и стену из туч и проливного дождя. В центре шторма волны вздымаются, как горы.

В одну из них ударяет молния, окрасив воду в ярко-синий цвет, но она тотчас снова чернеет. Воздух наэлектризован, и хотя я вымокла до нитки, мне кажется, что все волоски на теле встают дыбом.

Еще одна молния бьет в воду неподалеку от нашей лодки, снова осветив волны вокруг.

Я вскрикиваю.

Экер ругается.

Длинные темные щупальца обвиваются вокруг лодки в темной воде. Волна, которая, как я ожидала, прикончит нас, так и не появляется, и мы поднимаемся на гребень следующей волны, будто паря над водой.

Словно нас несет какая-то неведомая сила.

Экер не отпускает меня. Ни тогда, когда кажется, что лодку сейчас разорвет на куски и мы окажемся за бортом. Ни в центре шторма, ни тогда, когда мы вырываемся из него. Он ни на секунду не ослабляет хватку, даже тогда, когда его руки дрожат.

Он ни на мгновение не отпускает меня. Он не сдается.

Глава 21

Это воспоминание.

Я четко осознаю это во сне, который преследует меня вот уже несколько недель. Кровать с периной и подушками сменяется пологими поросшими травой холмами, тянущимися насколько хватает глаз. Дует легкий ветерок, мои рыжие волосы развеваются, падая на глаза, пока я переплетаю стебли полевых цветов.

Я стою на коленях и чувствую под ними прохладную сырую землю. Я ощущаю ее запах; на мне желтое платье с белой каймой. Я добавляю к своему творению еще один цветок. Венок, достойный королевы. Мама, разумеется, будет от него в восторге. Ей нравится все, что я для нее делаю.

На тыльную сторону ладони садится золотистая бабочка, и я замираю, пока она раскрывает и складывает крылышки.

– Привет, – здороваюсь я с ней. – Как у тебя дела сегодня? – Золотистые бабочки – мои самые любимые.

В высокой траве слышатся шаги, и передо мной появляется мальчик, затем второй. Бабочка улетает.

Единственная черта первого мальчика, которую я ясно различаю, это веснушки. Они отчетливо выступают на его носу и щеках, но больше я ничего не могу разглядеть. В лучах солнца его тело похоже на размытый мираж, но я знаю, что он смотрит волком. Мне не нужно видеть выражение его лица, чтобы знать это. Он всегда злится.

Я пытаюсь спрятать венок, пока мальчик его не увидел, но он замечает мое движение и выхватывает его у меня из рук.

– Ты опять плетешь эту ерунду? – Он надевает венок на голову и поворачивается к другому мальчику. – Ну как я выгляжу?

В поле моего зрения появляется второй мальчик. У него каштановые волосы, карие глаза, полные губы, и он пронзительно красив. Он толкает веснушчатого мальчика.

– Как придурок.

– А по-моему, я выгляжу весьма представительно. – Он с величавым видом делает шаг назад и, споткнувшись, падает, издав сдавленный вскрик.

Кареглазый мальчик разражается смехом, проходя мимо него.

– Так тебе и надо, болван. – И подмигивает мне через плечо. Веснушчатый мальчик, ворча, идет следом, пока они не скрываются за холмом.

Я открываю глаза.

Первое, что я узнаю, – это