Перелётная Птица - Нора Ольвич

А я… Я чувствовала свою душу запертой в клетке, видела, как он пытается подобрать к ней отмычку. Его желание ворваться внутрь, такое неимоверно сильное, одновременно пугало и завораживало.

Боялась ли я, что он разочаруется, увидев правду? Или боялась открыть ему то, что так тщательно скрывала от само́й себя?

«— что нужно ему от меня на самом деле»?

«— будем надеяться, что это просто визит вежливости».

«— хорошо, хоть француз определился: — продай ему бывших пленных, хоть умри».

«— но ведь тогда в деревне, он понял, что я не его Эжени»!

От смысла этого открытия похолодело всё внутри, и я откинулась на спинку кресла. Вечер тянулся как патока. Я просто отбывала на нём, старательно исполняя роль хозяйки. Чувствовала озноб и панику. Не вникала в смысл разговоров, понимая лишь, то, что все старательно обходят театральную тему, особенно то, что касается труппы из Франции. Не вспоминает бабушка и о своей второй невестке.

Кто-то вновь затронул тему тренировок на льду, и Игорь Андреевич вдруг изъявил желание помочь мне с этим потому как считался в Санкт-Петербурге одним из лучших конькобежцев.

- Мы не совсем эту цель с братом преследуем, князь. Нам не скорость важна.

- Фигуры на льду? Те, что от лезвия выходят. Говорят, в Вене многие таким рисованием увлекаются.

Его взгляд, взяв в плен, не отпускал.

- Можно и так сказать, ваше сиятельство.

Уклончивость и официоз моего ответа сгладила информация о живописце, которому мы очень быстро оборудовали мастерскую в нашем доме.

После разговор лениво перешёл на информацию о том, что Юсуповыми утеряна очень дорогая старинная икона во время войны. Её не нашли в хранилище.

И, мне кажется, про меня забыли на какое-то время…

* * *

А позже, в наших покоях я вдруг услышала тихое от Лизы:

- Кто из них?

- У меня нет ответа на твой вопрос, дорогая. Вернее, есть, но ты не такое хотела услышать. Никто из них мне не по нраву. Никто. Игорь Андреевич, как же ты страдала за ним три года назад. А ныне я завидовала твоему спокойствию. Честно. Завидовала, потому что его взгляд мог, наверное, прожечь во мне дырку.

- Не перестаю удивляться, как ты можешь всё излагать открыто. Ты говоришь «нет» в ответ и сразу спокойно объясняешь почему.

- Только тебе, душа моя. Только тебе я доверяю в такой мере.

- Да ведь и бабушка Софи у тебя спросит о том и генерал. Я уверена, что предложения от этих господ поступят очень скоро. Но только хочу сказать…

- Но разве не должен батюшка прежде совет со мной держать?

- Граф Игнатьев – военный человек. Он тоже всё время пытался обратить твоё внимание на себя. Ты молчалива была сегодня.

- С того самого бала не чувствую себя здоровой. На службу воскресную не представляю, как смогу явиться и выстоять её всю от и до. И с карточками, как неловко получилось. Будто я специально их забыла. Любое моё проявление эмоций, граф Игнатьев мог счесть за кокетство. А что же ты сказать хотела?

Лиза смотрела на меня долгим взглядом. Почему они сегодня такие? Только, что увеличительное стекло в руки не берут?

- Я чувствую, что полковник Лопухин, он не забыл своё увлечение той мадемуазель из театра. Он ведь бросил службу и с женщиной из страны, с которой мы воюем, практически дезертиром, отбыл за границу. Он похож на раненого зверя. Верь мне. Терпя столько времени боль и разочарование в женщинах, он готов напасть. Отказав ему в финансовой поддержке, моя матушка возможно, ускорила разрыв его отношений.

- Что ты имеешь в виду? Демидов? Василий Львович, что он говорил тебе тихим голосом?

- Просил предупредить.

- Предупредить?

- Именно так, как я сказала сейчас. Он был уверен, что ты поймёшь.

* * *

Вечер окутывал гостиную дымкой недосказанности. Княжна Бутенева Евгения Викторовна, казавшаяся ему совершенно непредсказуемой особой, сегодняшним вечером, казалось, решилась немного открыться для всех в беседе.

«— Не терплю их фальшь», – проронила она, едва слышно, отпивая из бокала совершенно чистую воду. О ком это она?

Не любит её светское общество.

«— Себе на уме», – про таких говорят.

Смугла и совсем иная. Про таких не говорят о великолепии наряда на ней или тех же бриллиантов в украшениях.

Но тогда, почему все в той гостиной так или иначе хотели её одобрения по любому вопросу? Вот и граф Игнатьев, обычно надменный, нюхавший порох в сражении при Бородино, вежливо улыбался, ожидая её мнения о новой пьесе. О новой труппе русских актёров.

Уж не специально он завёл этот разговор?

Раздражение холодом разливалось в груди.

Мадам Бельская, известная своим язвительным языком, почтительно склоняла голову, слушая рассуждения о живописи. О перспективе и правильных пропорциях в построении линий.

Он наблюдал, заворожённый. Что за власть таилась в этой неприметной особе? В её молчании, в редких, но метких репликах, в проницательном взгляде тёмных глаз. Он почувствовал непреодолимое желание разгадать эту тайну, проникнуть за завесу неприступности. Евгения Викторовна, заметив его интерес к беседе, едва заметно улыбнулась. Вот только ему ли. Было чувство, что она знает нечто, что не знает никто в этой комнате, что она улыбается именно этому.

Однако для него, игра уже началась.

Как грамотно, она распорядилась на балу у князя Голицына своими бальными карточками. Заманив в ловушку подполковника Игнатьева, мадемуазель Эжени сегодня была выдержана и вовсе лишена кокетства. Её выдержке можно позавидовать. Бедный Антуан. Как же он будет смешон, когда начнёт ухаживать в надежде на ответные чувства.

Наверное, на них может рассчитывать её прежняя увлечённость — граф Жан Гюстав дю Белле. Но после бала его не видно больше в Москве, по приказу начальства он отбыл в Санкт-Петербург.

«— Коль на кону такой приз, разве же можно отступиться»?

Доселе спящая злость и раздражение на милые и беззаботные создания в светском обществе вдруг дали о себе знать. Встревоженное чуткое желание уже обрисовало объект, подсказывая, что месть придётся по вкусу буквально всем в обществе.

Правда, совесть осторожно шептала, что в тяжёлые часы одиночества именно образ этой особы не давал ему основательно слететь в темноту отчаяния. Но голос этот был слаб и неубедителен.

Он помнил, как улыбка мадемуазель Филис-Андрие согревала его душу,