Рассыпанные кости - Николь Скарано

Сдвоенными от боли пальцами я начинаю подъем, и содранная кожа мгновенно кровоточит. Мои мышцы дрожат от истощения, во рту пересохло, несмотря на глоток воды, запивший мой скудный завтрак. Я жалею, что не осталась на уступ еще на одну ночь, но я чувствую его. Он близко. Скоро я найду еще одну рассыпанную кость. Мне осталось собрать так мало, что я почти физически ощущаю вкус его поцелуя. Это воспоминание подгоняет меня вперед, пока я шепчу его имя, вспоминая, как его темные волосы спадали на глаза, как его большие руки всегда находили идеальный упор для скалолазания, как, несмотря на пепел на лбу, он все равно оставался самым прекрасным созданием в этом мире. Я скучаю по его шраму и по тому, как он кривился, когда он улыбался, по тому, каким грубым он казался на моей нежной коже и как послушно ложился под мои пальцы, когда я ласкала его. Я скучаю по каждой детали — от того, как его тело двигалось в унисон с моим, до глубокого голоса, который я уже начала забывать, и улыбки, затмевавшей солнце. Думать о нем больно. Но вспоминать его — значит обретать покой.

Воспроизведение его очертаний в памяти помогает коротать время и отвлекает от вида крови, капающей с костяшек пальцев. Мои колени ободраны, а пальцы на ногах в синяках, но перечисление всего, что я люблю в нем, стирает настоящее и возвращает меня в прошлое. Это дает силы отыскать новую трещину, новую опору для рук, новый уступ для ног, и я замираю от неожиданности, наткнувшись на огромную нишу в скале.

Я не могла заметить ее снизу из-за выступающих валунов, но, подтягиваясь между двумя каменными колоннами, я замечаю тропу, высеченную прямо в горе. Грудь наполняется ликованием. Она достаточно широка, чтобы по ней идти, а открытое небо позволяет свету заливать пространство. Вот почему Незнакомец так подгонял меня. Тропа плавно поднимается вверх по склону, скрываясь в облаках, и я не могу заставить свои ноги не следовать ее зову. Неужели я прошла испытание? Неужели я поднялась достаточно высоко, чтобы Верденс-Кант счел меня достойной и протянул руку помощи?

Я бегу по ней, пока день угасает, часы проходят в умиротворении, но внезапный конец дороги разбивает все мои надежды. Это была лишь передышка, как и тот уступ внизу, и я смотрю на свои изувеченные пальцы. Я не справлюсь с этим снова. Я не могу заставить себя засунуть их обратно в эти крошечные щели.

— Помоги мне, — шепчу я. Ему? Богам? Пустому воздуху? Не знаю.

Мне следовало разбить здесь лагерь на ночь, но я боюсь, что, если засну, уже никогда не возобновлю подъем. И я кладу руки на камни, снова карабкаясь вверх. Я понятия не имею, сколько времени борюсь с этой безжалостной кручей. Я потеряла счет часам, и теперь понимаю лишь одно: я совершила ошибку. Нужно было остаться на тропе и отдохнуть, но вместо сигналов тела я прислушалась к собственному отчаянию. Когда из-за крови на ладонях я теряю сцепление, я осознаю, что совершила не просто ошибку. Я подписала себе смертный приговор, потому что пальцы продолжают соскальзывать, соскальзывать, соскальзывать. Я отчаянно пытаюсь удержаться, но уже слишком поздно, и я лечу вниз.

Свадьба

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920

Кейд залез в мое окно, выглядя потрепанным. Священный пепел на его висках был размазан, черная щетина покрывала обычно выбритые виски, а под глазами залегли темные круги, заметные даже сквозь сажу от костров Вараса. Он казался одновременно и старше, и моложе, когда стоял передо мной, борясь с усталостью в конечностях и пытаясь перевести дыхание после подъема.

— Три дня, — произнес он, притягивая меня к себе в объятия, так что мое лицо уткнулось в его мощную грудь, а нос зарылся в волосы. — У меня есть человек, готовый переправить нас на юг на своем корабле, если мы успеем добраться до побережья. Места будут впритык, но если мы выступим раньше, это даст им слишком много возможностей перерезать нам пути к отступлению.

Я кивнула, прижавшись к его рубашке, и его руки сжались вокруг меня еще крепче. Эти три дня не могли пролететь быстрее. До моего дня рождения оставалось две недели, и Хрейнаста не стала бы терять времени даром, прибирая меня к рукам. В тот самый момент, когда мне исполнится двадцать один год и я достигну совершеннолетия, она планировала завладеть моим телом. Жрицы уже начали подготовку к церемонии. Они ежедневно омывали меня в благовонных водах. Они призывали меня к бесконечным молитвам рядом с ними. Цикл назад я бы послушно преклонила колени и всем сердцем предалась их очищению, но теперь мне стоило невероятных усилий не закричать. Страх стал моим постоянным спутником, пока послушницы благоговейно кланялись при моем появлении. Ужас сделался моим лучшим другом, когда я восседала на возвышении во внутреннем святилище храма на виду у всех преданных прихожан.

Мать навещала меня часто, в то время как отец оставался во внешних дворах, где молились мужчины. Они приходили в самые часы пик вовсе не для того, чтобы навестить меня или раскаяться, а ради уважения окружающих. Какая у них святая, какая благочестивая семья! Хрейнаста выбрала их дочь своей следующей обителью, и они упивались похвалами и завистью высшего общества Сент-Энта. Наблюдая за тем, как моя мать красуется, хвастается и держится с напускной важностью, я лишь укреплялась в решении бежать отсюда с Кейдом. За всё время ее визитов она ни разу не посмотрела на меня и не заговорила со мной. Всё, что волновало моих родителей, — это то, как мои жертвы и страдания приносят им статус и богатство. Это не было преданностью или религией. Это был лишь спектакль. Моя вера не стоила ничего в этом храме. Да и их вера не стоила ровным счетом ничего. Впрочем, они бросили меня еще много циклов назад, так что их равнодушие не должно было ранить так сильно. Я никогда не была их ребенком. Я была их вещью, и я гадала, какой же позор принесет им мой побег. Как же изменится положение дел и рухнет их высокомерие всего через три дня.

Стражу тоже удвоили. Меня удивляло, что они позволили мне спать в одиночестве, но, полагаю, они считали меня в безопасности на такой высоте. Никто не брал в расчет вора. Слава богам, иначе наш план никогда бы не сработал. Эти три дня не могли