Рассыпанные кости - Николь Скарано

— Ты не умерла, но была очень близка к этому. И мы на самом верху.

— Наверху? На вершине Верденс-Канта? Как?

— Пей свою воду, дитя мое, — журит он. — Я привязал тебя к спине и поднялся по краю света. Полагаю, это пик, но облака никогда не рассеиваются, так что, возможно, я ошибаюсь.

— Ты помог? Почему? Ты же говорил, что не можешь?

— Я помог, потому что, если бы не сделал этого, ты бы погибла. — В Незнакомце происходит перемена. Его плащ становится еще темнее, голос густеет, а воздух вокруг него сочится чернотой. — Я не могу позволить тебе умереть, мое дитя. Ты — моя единственная надежда, мой единственный путь, и я никому не отдам то, что принадлежит мне.

Я отшатываюсь от него, когда он называет меня своей. Кейд произносил это слово совсем иначе — с благоговением и любовью. Незнакомец же заявляет права на меня так, будто я его вещь, его собственность, и по коже бегут мурашки от страха. По правде говоря, я совсем ничего не знаю об этом человеке, который уверяет, что сможет вернуть мне Кейда, если я отыщу его разбросанные кости. В своем горе я поверила его обещанию, но я ведь совершенно не понимаю ту тьму, которой позволила присосаться к моей душе. Я даже не знаю имени этого мрачного человека.

Незнакомец смотрит на мое побледневшее лицо, и его белые глаза словно заглядывают мне в душу. От интенсивности его взгляда у меня перехватывает дыхание, но затем, так же внезапно, как он погрузился во мрак, чернота отступает, возвращая ему привычный вид.

— Не бойся, дитя мое. Ты должна пройти этот путь сама и сохранить веру в мое обещание, но всегда есть лазейки. — Он заправляет мне волосы за уши. — Какая может быть вера, если ты мертва? Я не помогаю тебе в твоих поиски. Я лишь поддерживаю в тебе жизнь. Именно поэтому я не мог вмешиваться, пока тебе не угрожала смерть. Я не могу принести тебя к его костям, но и не могу вынести мысли о том, чтобы оставить твой труп на этих камнях.

Я киваю, впервые замечая рядом с нами небольшой костер. Понятия не имею, где он раздобыл дрова в краю голых камней, но расспрашивать не спешу. Я просто безумно рада тому, что все еще жива.

— У меня не так много власти в этом мире. — Он мягко берет меня за подбородок. — Я не могу спасти тебя от всего, но я могу зашить твою ногу и перенести в безопасное место. Я успел привязаться к тебе, и твоя смерть положила бы конец нашим планам.

То, как он это говорит, заставляет меня задуматься: а не было ли у него какой-то другой причины обещать мне возвращение Кейда? Он разыскал меня ровно цикл назад, когда меня сокрушило горе. Чистое инстинктивное желание выжить заставило меня уцепиться за его клятву, но теперь я ставлю под сомнение его истинные мотивы. Почему моя вера имеет такое значение? Почему я так важна для этого незнакомца?

— Отдыхай. — Он забирает у меня бурдюк с водой. — Когда окрепнешь, отыщешь его кости, и тогда мы оставим этот край земли позади.

— Наверху ведь и вправду ничего нет, верно? — спрашиваю я, опускаясь на лежанку.

— Похоже на то.

— Как разочаровывающе. — Я зеваю. — Я так надеялась, что этот подъем стоил того.

И в конце концов оно того стоило. Я отдыхаю еще три дня, а затем на ноющих ногах брожу по окутанному туманом плато, не отставая от Незнакомца ни на шаг, пока не нахожу его бедро. Я прижимаю к груди то, что некогда было невероятно сильной частью его тела, а Незнакомец заставляет меня поклясться, что я останусь среди облаков, пока не смогу спуститься в одиночку. Теперь, когда его отрубленная конечность у меня, мой мрачный защитник больше не сможет мне помогать, поэтому он оставляет мне полный бурдюк с водой, свой рюкзак с вяленым мясом и орехами, а также костер, тлеющий в тумане. Я остаюсь на краю света столько, сколько позволяют припасы, а затем, опираясь на ногу, которая, пожалуй, будет ныть вечно, спускаюсь по Верденс-Канту. И этот спуск оказывается куда мучительнее самого подъема.

СЕЗОН ЖАТВЫ, ЦИКЛ 78920

Кейд поднял руки, позволяя мне стянуть с него рубашку, и стоило его коже обнажиться, как воздух покинул мои легкие. Он был совершенен в своем несовершенстве, и мои пальцы скользили по его груди вниз, к рельефному прессу. Казалось, будто сами боги вылепили его, и мне никогда не надоест смотреть на него.

— Мне нравится твое лицо, когда ты изучаешь меня, — дрожащим голосом произнес Кейд. — Наверное, именно так чувствуют себя боги, когда им поклоняются.

Я подняла глаза на его лицо, а затем опустила губы к его груди, соблазнительно целуя гладкую кожу.

— Потому что это и есть поклонение.

— Моя жена. — Кейд зарылся пальцами в мои волосы и рывком приподнял мое лицо к своему, поглощая меня с жаждой, которой я никогда раньше от него не ощущала. За всё время, что мы были вместе, он называл меня по-разному. Друг. Селла. Богиня. Но «жена»? «Жена» было моим самым любимым.

Язык Кейда провел по линии моих губ, и я приоткрылся, давая ему доступ ко всем частям моего существа. Его стон пустил разряд электрического желания прямо мне в центр, и мои пальцы впились в его грудь.

— Муж, — застонала я, и его поцелуй заглушил это слово. — Пожалуйста.

Дикая, звериная нужда завладела Кейдом при моем мольбе, и он сорвал с меня платье, разорвав нежную ткань своей силой. Он отбросил испорченную одежду назад и уложил меня на нее, его движения были грубыми, отчаянными и при этом невозможного нежными. Его губы не отрывались от моих ни на секунду, пока он прижимал наше обнаженное тело друг к другу, а я целовала его с истовой страстью, чувствуя, как в груди нарастает вожделение.

— Смотри на меня, жена. — Он сбросил штаны, и мои стопы обвились вокруг его ног, помогая избавиться от одежды. — Я хочу видеть твое лицо, пока мы приносим наши последние обеты.

Его имя сорвалось с моих губ, когда я встретила его голодный взгляд. Всё во мне рухнуло и возродилось заново — новым и цельным — от одного только выражения его лица, и когда он прижался к моему входу, я ахнула от наслаждения, выгнувшись спиной на крыше.

— Боги, Селла. — Кейд медленно входил в меня, дюйм за восхитительным дюймом.

— Пожалуйста. — Я