Жестокое общество - Морган Бриджес

так нежно, что мне бы обрадоваться, но в его взгляде столько надежды, что щемит сердце, ведь я знаю, что не отвечу ему тем же. Я никогда не признаюсь в этом вслух, но Ксавье был прав: мой сводный брат влюблен в меня.

Бен всматривается в мое лицо и болезненно морщится.

– Бен, – говорю я мягко и беру его за руку. – Ты мне очень дорог. Ты невероятно важен для меня, был важен с первого дня, как мы встретились. Но я не люблю тебя… в этом смысле.

Его лицо каменеет, словно он мгновенно прячется за маской.

– Не любишь так, как Икса?

– Я не люблю Икса.

Я начинаю в него влюбляться. Это большая разница, но Бен не поймет. Иногда я и сама не знаю, так ли это, или же я просто танцую на тонкой грани, чтобы не признавать собственную уязвимость.

Он обвиняюще щурится, прожигает меня взглядом в поисках правды.

– Я знаю, что он тебе небезразличен, но Икс – не просто какой-то мальчик из студенческого братства. Он в этой игре уже давно, и вся его жизнь посвящена служению тайному обществу. Он может пожертвовать чем угодно и кем угодно ради Ордена. Помни об этом.

По спине от этих слов пробегает холодок, но я не хочу им верить.

– А как же ты? – поддеваю я невозмутимо, несмотря на бушующую внутри бурю эмоций. – Ты и сам в игре, значит, и ты поступишь так же.

Бен, помрачнев, болезненно хмурится, но тут же натягивает на лицо решительное выражение.

– Нет, ни за что. Я никогда от тебя не откажусь, даже если ты не станешь моей. И я верю, что выбор есть всегда.

Разве не то же самое я сказала Ксавье после того, как он метнул в меня нож?

«Это было первое Испытание, – сказал он тогда. – У меня не было выбора». – «Выбор есть всегда». – «Не тот, на который я мог бы пойти».

Тогда я этого не понимала, но теперь знаю: Ксавье был готов на все, чтобы спасти мою жизнь, даже если для этого ему пришлось рискнуть ею. Наконец-то я отчетливо вижу человека за маской – своего рекрута, мужчину, который поставил на первое место меня. А не Орден.

– Я очень ценю твою преданность, Бен. Правда. Но это ничего не меняет между нами, – говорить тяжело, ведь от каждого слова брат болезненно морщится. – Пожалуйста, пойми меня.

– Я понимаю, – говорит он, хотя горечь в голосе выдает, как непросто дается ему это признание.

Это ясно и по позе – напряженной, а не расслабленной, как раньше. Бен словно отгородился от меня, чтобы спокойно переварить мои слова.

Кладу руку ему на плечо, и он вздрагивает. А меня это неприятно задевает.

– Прости меня. Я никогда не хотела давать тебе ложную надежду или делать больно. Я дорожу тем, что у нас есть, – твоей дружбой и твоим доверием. Это для меня все.

Он медленно кивает, не глядя мне в глаза.

– Я понял, Делайла, и я ценю твою честность. Давай просто забудем, что я что-то говорил, ладно? – ровно, но холодно предлагает он.

Я киваю, не в силах произнести ни слова. Мне и грустно, и в то же время я испытываю облегчение. Чувство вины перемешивается с удовлетворением от окончательной развязки. Я знаю, что поступила правильно, но это горькое знание. Бен заслуживает девушку, которая полюбит его больше, чем брата, ту, что станет смотреть на него как на единственного мужчину в мире.

Я могу лишь молиться о том, чтобы этот момент не разрушил наши отношения. Ведь я не уверена, что выживу, если лишусь брата.

Глава 32. Ксавье

Медсестра берет у меня кровь, но я едва чувствую укол иглы. Все мои мысли сейчас о другом – об Испытаниях, о Делайле, о чем угодно, но не о маленькой пробирке, в которую вливается красная струйка. В кабинете пахнет больницей и еще чем-то, будто тревогой. И хотя процедура совершенно обычная, я внимательно наблюдаю за всем, что происходит вокруг.

Стоит медсестре закрыть пробирку, как дверь в процедурную резко распахивается. Мне и смотреть не нужно, чтобы понять, кто это. И так понятно по изменившейся атмосфере и тому, как почтительно вытянулась в струнку медсестра.

– Мистер Донован, – здоровается она.

В ее голосе слышится смесь благоговения и страха, которую внушить могут только члены совета Ордена.

В кабинет входит отец. Холодный и несгибаемый, как игла, только что проколовшая мне руку. Медсестра быстро заканчивает процедуру, наклеивает этикетку на пробирку и пятится к двери. Отец коротко кивает, она выходит из кабинета, и в помещении повисает тишина.

Прижимаю ватку к месту укола, а сам поднимаю глаза на отца и встречаюсь с его стальным взглядом, таким же нечитаемым, как, надеюсь, и мой.

– Отец, – спокойно приветствую его я.

Эдвард закрывает дверь и подходит ближе. Окидывает меня критическим взглядом, потом заглядывает прямо в глаза.

– Ксавье, – резко начинает он, – ты ведь понимаешь, как важно, чтобы наследник Маккензи остался в живых, не так ли?

Я оглядываюсь по сторонам.

– Здесь нет прослушивающих устройств? Или ты совсем обнаглел и теперь открыто подрываешь авторитет других семей за их спинами?

Отец неодобрительно кривит рот.

– Лазарет не прослушивается. По крайней мере, сейчас. Итак, ты знал, что мне необходимо, чтобы ублюдок Маккензи остался в живых. Почему же позволил ему пить во время Кровавого полнолуния?

Я шумно выдыхаю, понимая, сколько в его вопросе осталось невысказанного.

– Я знаю, что у тебя на него большие планы, и поэтому он должен жить. Но откуда мне было знать, что затеял Орден? Ты мог бы меня предупредить.

– Нет, не мог. Гейдж сейчас еще пристальнее за мной следит.

– Что-то заподозрил?

Отец качает головой.

– Нет, но мы должны быть очень осторожны, если хотим защитить мальчишку Маккензи.

– Понимаю.

Он с минуту пристально смотрит на меня, то ли обдумывая мой ответ, то ли прикидывая, нет ли в нем признаков неповиновения.

– Очень хорошо. Будет весьма неудобно, если он умрет сейчас, когда уже практически стал полноправным членом Ордена.

Судя по тону отца, если это случится, виноватым окажусь я. Отвечаю ему спокойно, прекрасно понимая, в какую игру мы оба играем.

– Этого не случится. Я приложил немало усилий, чтобы он успешно прошел Испытания.

Эдвард, не сводя с меня глаз, медленно кивает.

– Сделай все возможное, Ксавье. Помни, твои действия отражаются не только на тебе, но и на нашей семье. А наша семья не терпит