Месть для дракона! Цель: сердце! - Татьяна Сотскова

И перед тем, как погрузиться наконец в глубокий, спокойный сон, моей последней мыслью было осознание простой и прекрасной истины: что бы ни готовило нам будущее, прямо сейчас, в этой тесной палатке, мне было тепло, безопасно и очень хорошо. И это было больше, чем я могла когда-либо желать.

Глава 18

Сознание возвращалось медленно, продираясь сквозь густой туман недосыпа. Первым ощущением стало тепло. Мягкое, живое, идеально вписывающееся в изгиб моего тела. Вторым — тонкий, едва уловимый аромат волос Калисты, смешавшийся с запахом леса и моего собственного спальника.

Я открыл один глаз. Свет, пробивавшийся сквозь ткань палатки, был еще серым, предрассветным. Калиста спала, прижавшись ко мне спиной, ее дыхание было ровным и глубоким. Ее волосы щекотали мой подбородок.

Я не шевелился, боясь нарушить этот хрупкий, совершенный момент. Всю ночь я пролежал, обняв ее, и сон ко мне вернулся только после нескольких мучительных часов. Но я ни на секунду не пожалел об этом. Каждая минута, каждый вздох, каждый непроизвольный жест во сне стоили того. Я чувствовал себя… целым. Умиротворенным. И чертовски возбужденным, но это уже была знакомая, почти приятная боль, которую я научился игнорировать ради большего — ради ее доверия, ее покоя.

Я бы хотел большего. О, да! Мой разум услужливо рисовал картины того, как я мог бы разбудить ее, как мог бы перевернуть на спину и покрыть ее лицо, шею, плечи поцелуями. Как мог бы гладить и ласкать ее тело, смотреть на румянец на щеках и возбуждение в глазах… Но нет. Не сейчас. Не здесь. Всему свое время. Эта ночь была о другом. О защите. О тепле. О том, чтобы дать ей понять, что я могу быть разным.

Я не мог сдержаться, и все же немного пошевелился, вдохнув ее аромата и чуть покрепче обняв. Возбуждение нарастало, но я сдерживал свои порывы, и был готов это делать еще долго, пока не наступит тот самый момент, когда она сама придет ко мне и не скажет, что желает того же, что и я.

Я чувствовал, как она начинает просыпаться. Ее дыхание сбилось, тело напряглось на секунду, осознавая близость, а затем снова расслабилось. Она не отпрянула. Это была победа.

Она увидела меня, улыбнулась. Смотрела прямо в глаза и сонно, нежно, прошептала: «С добрым утром».

Я не шевелился, так как не хотел спугнуть этот момент близости. Совместное утро. Я надеялся, что оно первое, и не последнее. Я видел, как к ней приходит понимание всего происходящего. В какой позе мы оба лежим, где находимся, и что вокруг нас никого нет. Но она не отпрянула. Лишь снова повернулась на бок и расслабилась, явно, как и я, наслаждаясь этим прекрасным моментом уединенного утра.

Однако, времени было не так много, как хотелось. Это понимал я, это понимала и Калиста. Так что мы оба, с печальным вздохом, выбрались из спальника. Пора было собираться, и выходить из леса.

Сборы прошли быстро и молчаливо. Мы понимали друг друга без слов, сворачивая палатку, укладывая рюкзаки. Воздух между нами был насыщенным, невысказанным, но уже не неловким, а скорее игривым, полным ожидания.

И как только мы тронулись в путь, Калиста начала диалог.

— Ну что, герой, — ее голос прозвучал свежо и язвительно. Она шла чуть впереди, оборачиваясь ко мне, и на ее лице играла та самая, сводящая с ума ухмылка. Как же я обожал, когда она так улыбается. Сразу же поднималось игривое настроение, а от предвкушения ее шуток мозг начинал работать активнее. — Как ночь? Не мучила бессонница? Или тебе удалось-таки найти утешение в своих сонетах?

Я фыркнул, ловко переступая через корень.

— О, сонеты — это для особых случаев. А вчерашняя ночь требовала… более тактильного подхода. Я, знаешь ли, пожертвовал своим комфортом ради благой цели — не дать своей напарнице превратиться в ледышку. Это называется героизм.

— Героизм? — она рассмеялась, и звук этот был самым прекрасным, что я слышал за все утро. — Мне показалось, это больше похоже на попытку согреться за мой счет. Я же чувствовала, как ты дрожишь. Бедный, замерзший дракончик.

— Дрожал не от холода, красотка, — я парировал, подходя к ней ближе и понижая голос. Рука легла на ее талию, и легонько сжала, а она не отпрянула. — А от невероятных усилий, которые требовались, чтобы вести себя как джентльмен. Это очень энергозатратно, поверь. Находится в такой близости с тобой и при этом сдерживать свои… инстинкты.

— О, я верю, — она бросила на меня искоса насмешливый взгляд. — Особенно учитывая твою репутацию записного джентльмена. Должно быть, это был настоящий подвиг.

— Подвиг, достойный песни, — с пафосом согласился я. — «Ода о том, как Зенон сдержал свои животные инстинкты ради хрупкого сна напарницы». Хочешь, спою?

— Лучше не надо, — она засмеялась снова. — А то еще спугнешь того Тенеклыка. Он восстанет из мертвых, услышав эту оду, и убежит от страха.

Мы продолжали идти, обмениваясь колкостями, и каждый ее укол, каждый насмешливый взгляд лишь разжигал во мне то самое, сладкое, нетерпеливое желание. Она дразнила меня, намекала на свою «недоступность», и я знал, что это ее способ справиться с собственной смущенностью. И я обожал эту игру.

Я уже готов был парировать очередную шутку, как вдруг лес расступился, и мы вышли на опушку. И замерли.

Прямо перед нами, у магического барьера, ведущего обратно в академию, толпились другие студенты. Они выглядели уставшими, перепачканными, но возбужденными. Элиот, заметив нас, тут же помахал рукой, криво ухмыляясь.

Воздух мгновенно переменился. Интимная, хрупкая реальность нашего путешествия лопнула, как мыльный пузырь. Мы снова стали просто Зеноном и Калистой — напарниками, вышедшими из леса.

Калиста на мгновение встретила мой взгляд, и в ее глазах мелькнуло то же самое сожаление о закончившемся уединении, что чувствовал и я. А затем она надела свою привычную маску безразличия и направилась к толпе.

Я последовал за ней, чувствуя, как на плечи ложится привычный груз моей роли — беззаботного наследника. Но внутри все еще пело от ее утреннего смеха и памяти о том, как она прижималась ко мне во сне.

Мы вышли из леса. Но наша настоящая игра только начиналась.

Я с нескрываемым сожалением наблюдал, как спина Калисты выпрямляется, а все ее существо обволакивается знакомой броней отстраненности. Лес остался позади, а вместе с ним и