Близнецы от бывшего мужа. Душа на разрыв - Виктория Вишневская

И приоткрывает губы, отчего моё сердце замирает, а маленький молчун неожиданно перестаёт им быть, выдыхая единственное слово:

— Па…

*** Папа — это опора. Человек, за которым ты сможешь спрятаться. И он не даст тебя в обиду. С ним не страшно, не чувствуешь тревоги. Потому что папа всегда защитит своих деток.

Глава 38

Станислава Мне показалось, или Саша и правда что-то сказал? Да быть этого не может!

Но судя по удивлённому лицу Демьяна, он тоже слышал.

И, словно в доказательство, Саша, вкусно причмокивая, повторяет довольно ещё раз.

— Па-па…

Заговорил!

Отстегиваю ремень, подаюсь вперёд, упираясь ладонями в столик, и радостно прислушиваюсь ещё раз.

— Тебе не показалось, — как в трансе мотает головой Демьян. — Он назвал меня…

Замолкает.

— Я слышала, — говорю в шоке. — Папой.

Но они не знают, кто их отец! Да и это меня волнует сейчас меньше всего на свете!

— О, Саса! Скасаль! — радуется вместе с нами за братика Костя. — Тепень не путя скусно!

Да-да-да!

— Скорее всего, это из-за того, что недавно я объясняла им, кто такой «папа», — спохватившись, объясняю, почему Саша так сказал. Может, я бы давно сказала, что ты, болван, их отец, но моя обида на тебя стала только сильнее.

И пока не остыну — решения своего не поменяю.

Хотя на радостях готова сделать всё что угодно.

Проблемы и беды последних дней моментально улетучиваются, и я готова улыбаться от радости, как умалишённая.

— И как объяснила? — выгибая бровь, спрашивает Демьян. Уверена, у него есть версия, и явно не для детских ушей.

— Тот, с кем не страшно, не чувствуешь тревоги, кто всегда защитит, — важно отвечаю.

— Размыто, — хмыкает.

— В контексте нормально!

— Темян похось на папу, — голосит Костик сбоку. А Саша, кажется, не собирается отлипать от своего защитника, с которым он не испытывает страха.

Капец. Даже ребёнок допер, кто их отец.

А Ярцев, у которого явно соль или перец в глазах — не заметил очевидного сходства.

Да плевать!

Мой сыночек заговорил! Да я напьюсь вхлам на этот Новый год!

— Зай, скажи ещё раз, — прошу его.

Отмалчивается, прикрыв глазки и притворившись, что спит.

Ну, ничего, я тебя разболтаю!

На секунду замечаю взгляд Демьяна на своих губах. И он на мгновение пугает. Неужели увидел ранку?

И только сейчас до меня доходит, в какой близости мы находимся.

Отпрянув, делаю вид, что всё нормально. Кашляю в кулак и, прикрыв глаза, задираю подбородок.

Неловко получилось.

— Извини, сегодня первый раз, когда он заговорил. Я не заметила, что нарушила зону твоего комфорта.

— Забей, — говорит отчего-то грубо. Взбесился?

И несмотря на это, не могу перестать счастливо вести себя. Умиляюсь этим двоим. Да и у Кости радости полные штаны. Уже просит дать мою книжку Саше, чтобы тот прочитал её вслух.

И всё равно, что его брат-близнец ещё не научился читать, так же как и он.

— Что у тебя с рукой? — решаю спросить. Любопытство выше обиды.

— Хм, — смотрит на перебинтованную ладонь. Если присмотреться — крови стало больше.

Забавно… У меня губа, а у него костяшки.

— Может, аптечку попросить? — подрываюсь с места и ищу стюардессу.

— Успокойся, — кривится. — Мы скоро приземлимся. Тогда и перевяжу.

Ну, конечно! Мужики как всегда.

— Так что случилось?

— У одного человека сломалась машина, я ему помогал, — отвечает без интереса, с некоторым раздражением.

— Зацепился за что-то и содрал кожу?

— Можно сказать и так, — усмехнувшись, поглядывает на уже спящего в его руках малыша.

Не могу поверить, что это мой сын.

Тот самый, который с воем кидался на Демьяна, когда он прижал меня в снегу. А сейчас такой лапочка покладистый. Сердце тает с каждой секундой ещё сильнее.

— А ты как? — звучит странный от него вопрос. — Как губа?

Непроизвольно прикусываю её. Как он узнал? Вчера она слегка кровоточила. Сегодня слегка отекла, как и щека. Благо всё это не очень заметно под косметикой.

— Что с ней? Припухла?

— Немного.

— Прикусила, — говорю правду. Зачем мне жаловаться ему, что было вчера? Мы не муж и жена. Не друзья. Старые знакомые. Да и плакаться в плечо я привыкла только Марине. Мой личный психолог.

Оставшийся путь до аэропорта мы проводим в тишине. Иногда перекидываемся фразами, касающимися Саши.

И по прилете выходим все вместе.

— Хороших праздников, — говорю, забирая багаж. На этом наши пути разойдутся. Вряд ли мы увидимся в ближайшее время. Только когда я загляну к Дане после праздников. И то — не факт. Они ведь не живут вместе.

Есть у меня одна теория молчания мальчика… Хотелось бы её опробовать. Хотела сделать это до отъезда, но не вышло.

— И вам, — мягко улыбаясь, держит моих малышей за ладошки. Те отчего-то не отпускают его, даже когда я забираю багаж и зову их к себе.

— Поси с нами, — наивно говорит ему мой говорун.

— Прости, у меня другие дела, — отвечает с сожалением.

— У тя есть тётя? — нахмурившись, не одобряет решение Демьяна. Вроде никогда ревнивым не был… Вот Саша — да. — А мама?

О, боже, солнышко моё, помолчи!

Благо эта неловкость перебивается, когда я вижу издалека своего брата. Стоит прямо у дверей аэропорта, кому-то пишет в телефоне. И судя по тому, как пищит мой — сообщение адресовано мне.

— Котики, смотрите, кто там, — указываю на брата. Малышня тут же меняется в лице, они отпускают Ярцева и, схватив меня за пальто, тянут на выход. И мы направляемся к Пожарскому-старшему.

Демьян идёт рядом.

— Мне тоже на выход, так-то, — усмехнувшись, поясняет он.

— Не боишься столкнуться с Глебом?

— А что мне его бояться? — произносит решительно. — Я физически подготовлен, несмотря на работу в офисе. А он? Владелец издательства качается с книжками вместо гантелей?

Хмыкаю.

— Я бы всё равно этого не делала.

Потому что Глеб со злости может сболтнуть лишнего.

Например, про его родство с близнецами.

— Ладно, не буду тебя смущать. Выйду позже.

Прощается с малышнёй, которые машут ему на прощание. Хорошо, что за мной приехал брат, иначе, чувствую, медвежата так легко не отпустили бы Демьяна.

Выйдя на улицу, хочу кинуться в объятия брата, но меня опережают.

— Капец вы большие, — изумлённо говорит Глеб, присаживаясь на корточки и обнимая в тот же момент повисших на нём сорванцов. — Вас чем мать так кормит?

— Любовью, — недовольно говорю над его головой. — Ты бы тоже своих ею кормил, а то они у тебя тощие и маленькие.

Пожарский-старший, выпрямившись, наконец обнимает и меня, целуя в щёку.

— Рад видеть тебя, язва.

— И я, — расплываюсь в улыбке. —