Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева

А эта... одно моё слово, даже не обвинение, просто намёк, и она уже почти рассыпалась. Не выдержала и минуты настоящего давления.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжёлая волна. Не гнев даже — презрение.

— Что?.. — выдавила она из себя наконец севшим голосом. — Я не врала тебе, Нияз. Я никогда. Это всё Алия. Она тебя обманула. В тот день она умоляла меня молчать, и я молчала поначалу. Я же тебе уже говорила… — залепетала сбивчиво, опуская глаза в землю.

— Смотри на меня, когда говоришь, — приказал я тихо.

Она подняла глаза. В них плескался страх. Настоящий, животный страх. Тот, что бывает у загнанного в угол зверька. И я вновь отчётливо вспомнил Алию. Её глаза, когда она кричала мне в лицо: «Я тебя любила! Любила, ясно тебе?» В них тогда была боль. Была злость. Было отчаяние. Но не было этого липкого, тошнотворного страха.

— Расскажи мне всё ещё раз, Азра, — сказал я, намеренно растягивая слова, давя каждым звуком. — С самого начала. Как ты увидела мою жену с тем русским. Где это было? Во сколько? Во что она была одета? А он? Кого ещё ты встретила на пути, пока шла к ним?

— Я… я не помню… столько лет прошло…

Она заламывала пальцы. Тонкие, холёные пальцы, которые никогда не знали настоящей работы. Ни стирки, ни уборки, ни бессонных ночей, чтобы прокормить ребёнка и сберечь его, когда он болел.

— Не помнишь? — переспросил я, поравнявшись вплотную.

Она отшатнулась, врезалась спиной в куст розы, вскрикнула от боли, но даже не посмотрела на пораненную руку. Смотрела только на меня.

— А я помню, — сказал я тихо.

Очень тихо. И от этого тихого голоса она побледнела сильнее, чем если бы я закричал.

— Помню тот день от и до. И если ты тоже правда там была ровно при тех обстоятельствах, о которых рассказала, значит тебя видел кто-то ещё. Не только сама Алия, которую ты якобы покрывала. Так что давай, Азра. Вспоминай, кто именно мог бы подтвердить твои слова. Это в твоих же интересах.

Она открыла рот, но не издала ни звука. Только тряслась всё сильнее. Губы её дрожали, по щекам потекли слёзы — быстрые, мелкие, трусливые.

— Что, нет таких? — продолжил я, не давая ей опомниться. — Тогда выходит, ты в самом деле соврала мне? Выходит, Алия сказала правду? Она сказала мне, что это была ты. Что это именно ты встречалась с тем туристом. Что это ты умоляла её молчать, прикрыть тебя перед отцом. И она согласилась. Помогла тебе. А ты в благодарность подставила её. Сделала из неё кахбу.

— Это ложь! — выкрикнула Азра визгом. — Она всё врёт! Она всегда врала! Ты же знаешь!

— Знаю, — согласился я спокойно, даже равнодушно. — Поэтому и спрашиваю. Если моя жена лжёт — докажи. Скажи мне что-то, что подтвердит твои слова. Последний шанс, Азра.

Последний шанс Азра не использовала. Она молчала. Тряслась всем телом, крупной дрожью, зубы стучали так, что было слышно, но молчала.

И это молчание было громче любого крика.

Я смотрел на неё и снова думал об Алие. О том, как она шесть лет назад стояла во дворе моего дома, окружённая озверевшей толпой, смотрела на меня, и в её глазах не было этого страха. Была боль. Было неверие. Была мольба. Но не страх. Она не сломалась. Ни тогда, когда резали волосы. Ни потом, когда оказалась одна на улице. И наверняка не тогда, когда рожала в одиночестве, без поддержки своей семьи. Ни когда поднимала сына без моей помощи. Она держалась. Держалась, чёрт возьми, пока я, ослеплённый бескрайней ревностью идиот, верил вот этой дрожащей твари, которая сейчас готова была упасть на колени от одного моего взгляда.

— Ты не можешь, — закончил я за неё. — Потому что нечего подтверждать. Ты соврала. Оклеветала мою жену.

— Нияз, пожалуйста…

Она всхлипнула. В голос.

— Я… я не хотела… оно само так вышло… я испугалась… отец бы меня убил, если б узнал…

— Поэтому ты решила, что пусть лучше убьют Алию? — перебил я.

Голос сел, стал хриплым от ярости, которую я с трудом сдерживал. Руки сжались в кулаки сами собой. В висках застучало так, что, казалось, кровь сейчас из ушей брызнет.

— Поэтому ты подставила её? Сделала из неё кахбу на весь город? Чтобы спасти свою шкуру?

— Я не думала, что так выйдет! — зарыдала она в голос, размазывая слёзы по щекам. — Я думала, ты её просто прогонишь, и всё! Я не знала, что твоя мать… что она…

— Моя мать здесь ни при чём, — отрезал я. — Ты запустила этот камень. А он покатился и раздавил всё. Алию. Мою семью. Нашу жизнь. Все последние шесть лет, Азра.

Азра рухнула на колени. Прямо в гравий дорожки, не замечая, как острые камни впиваются в колени. Закрыла лицо руками. Плечи тряслись, по рукам сочилась кровь от порезов о розы, смешиваясь со слезами, но она не замечала.

— Прости… прости меня, Нияз… я не хотела… я дура… я всё исправлю, я уеду, я скажу всем правду, только не говори отцу, он убьёт меня, он правда убьёт…

Я смотрел на неё сверху-вниз. И во мне не было к ней ни капли жалости. Ни капли.

Пустота.

— Вставай, — сказал я.

Она подняла на меня мокрое, заплаканное лицо, не веря.

— Вставай, — повторил я. — И пойдём. К твоим родителям.

— Нет! — закричала она. — Нет, пожалуйста, не надо! Нияз, умоляю! Я сделаю что хочешь! Я уеду! Я исчезну! Только не к ним!

Я не слушал. Схватил её за локоть, рванул вверх, заставив подняться на подкашивающихся ногах. Она повисла на моей руке тряпичной куклой, но я держал крепко. И потащил обратно к столу, под орех, где всё так же мирно пили чай Гаджиевы, не подозревая, что их мир сейчас рухнет.

Она спотыкалась, плакала, пыталась вырваться, но куда ей против меня. Я тащил её, как нашкодившего котёнка, за шкирку, прямо к отцу. Магомед поднял голову и замер с чашкой в руке, увидев нашу процессию. Зухра вскрикнула, прижав ладони к лицу. Аслан вскочил, дети притихли, глядя во все глаза на трясущуюся, зареванную, окровавленную тётю Азру.

— Клянусь Аллахом, что здесь происходит? — рявкнул Магомед, отставляя чашку так, что чай выплеснулся на скатерть.

Я остановился напротив него. Не отпуская её локоть. Не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Свадьбы не будет, —