Жестокий брак по-кавказски - Александра Салиева

Магомед побелел.

— Твоя дочь — лживая тварь, — продолжил я. — Которая шесть лет назад подставила мою жену. Оговорила её, выставила перед всем городом кахбой. А сама в это время встречалась с чужаком. И умоляла Алию молчать, прикрывать её. А когда испугалась, что правда выйдет наружу, сдала её мне со слезами на глазах. И всё это время врала. Мне. Моей семье. Вам. Всем.

Гробовая тишина рухнула на сад.

Даже дети замерли, не дыша.

Магомед медленно наливался багровым цветом. Краска заливала шею, уши, лоб. Он смотрел на дочь, и в его глазах было не сомнение, не вопрос, а уже приговор. Потому что такие, как он, не терпят позора. Потому что честь для него дороже жизни. Дороже дочери.

— Это… правда? — прохрипел он.

Азра затряслась, замычала что-то сквозь слёзы, но ни одного внятного слова выдать не смогла. Только хлюпала носом и тряслась, вжимая голову в плечи.

И этого было достаточно.

Я разжал пальцы. Отпустил её локоть. Она пошатнулась, но устояла.

Что будет с ней дальше, меня уже не интересовало. Не прощаясь, не глядя больше ни на кого, я пошёл к воротам, где оставил машину.

Сзади почти сразу взорвался крик. Зухра голосила на одной высокой ноте, заламывая руки. Аслан что-то рявкнул, кажется, матом, за ним заголосила уже его жена. Дети заплакали. И всё это перекрыл истошный, звериный вопль Магомеда:

— Ты опозорила наш род! Я убью тебя собственными руками!!!

Я вышел за калитку, и крики стали тише. Сел в машину. Завёл двигатель. И только когда колёса коснулись асфальта, я позволил себе выдохнуть.

В салоне было тихо. Ровно гудел мотор. За окном проплывали дома, деревья, редкие прохожие.

А у меня внутри — пустота.

Я сделал это. Узнал правду. Виновная понесёт наказание.

Но что дальше?

Что мне теперь делать с этой правдой? Как смотреть в глаза Алие после всего, что я сделал ей? Как просить прощения за шесть лет, за неверие, за каждое грубое слово, за каждый суровый, полный ненависти взгляд?

Я представил её лицо. Те глаза, которыми она смотрела на меня в аэропорту, когда я вырвал у неё сына. В них была такая боль, что мне самому теперь становилось физически плохо. К горлу подкатил ком, такой горький, что я едва сглотнул.

Руль под пальцами задрожал.

Или это мои руки дрожали?

Я не знал.

Как и то, куда ехать. Домой? Там та, чью жизнь я разрушил.

Как я мог? Как, чёрт возьми, я мог так с ней?

И что теперь со всем этим делать...

Машина вывела за город сама собой. Я не выбирал дорогу, она сама меня привела. Побережье встретило ветром. Холодным, резким, пробирающим до костей. Я вышел из машины, бросил её прямо у обрыва и пошёл к кромке воды. Волны бились о камни, разбивались в белую пену, шипели и отступали, чтобы через секунду ударить снова.

Я стоял и смотрел на это бесконечное движение.

Сколько именно?..

Потерял счёт.

Потом вернулся в машину, достал из бардачка бутылку. Этот коньяк предпочитал и любил мой отец. Я возил его с собой скорее как память. На особый случай. Сегодняшний, вероятно, как раз такой. Самый особый.

Жаль, не в наилучшем смысле.

Я сделал первый глоток. Обжигающий, до рези в горле. Потом второй. Третий. Янтарный градус разлился по венам теплом. Но легче не становилось. Мысли не уходили. Наоборот — лезли, толкались, кричали самыми дурными голосами в моей голове. И все до одного сплошь чужие.

Голосом Алии: «Я тебя любила. Любила, ясно тебе?»

Голосом Азры: «Прости… прости меня, Нияз… я не хотела… я дура…»

Голосом сына: «Ты их накажешь?»

Голосом сестры: «Ты опять выбираешь эту падшую дрянь».

Я зажмурился и опрокинул в себя ещё. И ещё. Коньяк кончился быстро. Я даже не заметил как. Просто в какой-то момент бутылка оказалась пустой, а в голове не осталось ни одной связной мысли, сплошная бесконечная боль.

Гулкая, тягучая, накрывающая с головой.

Я выбрался из машины и побрёл обратно к обрыву. Сел на холодный камень, обхватил голову руками, попытался прийти в себя. Волны бились внизу, ветер трепал волосы, звёзды равнодушно смотрели сверху.

Я просидел так всю ночь.

Не знаю, о чём думал. Не помню. Помню только, что в какой-то момент горло сжало так, что стало невозможно дышать. И что-то мокрое потекло по щекам. Нет, не слёзы. Я же не Азра. Я не из тех, кто плачет, как последний слабак. Наверное, это просто ветер. Или дождь. Или…

Да и без разницы.

Важно было другое: я наконец понял.

Понял, что шесть лет носил в себе чужую ложь и собственную гордость, как камень на шее. Что позволил матери управлять своей жизнью. Что поверил словам, а не сердцу. Что выгнал единственную женщину, которую любил, даже не дав ей шанса оправдаться.

Понял, что я — чудовище.

И что теперь, когда правда всплыла, мне нечем загладить свою вину.

Никакое раскаяние, никакие слова, никакие поступки не вернут ей шесть лет жизни. Не вернут ей молодость, которую она провела в страхе и одиночестве. Не вернут ей веру в меня.

Безусловно не вернут.

Но я всё равно попробую всё исправить.

Глава 14

Просыпалась я в этот раз тяжело. Тело казалось невесомым. Нега так и манила погрузиться обратно в сон. Но в лицо бил луч солнца, и сколько бы я от него не отворачивалось, краем сознания всё равно фиксировалось, что уже утро, пора переставать валяться. Надо вставать и кормить Фархата.

Но как же было лень…

Мне было так удобно и хорошо, тепло и мягко, что сил открыть веки не находилось. А вот зарыться поглубже в одеяло очень хотелось.

Стоп. Одеяло?

Откуда на мне одеяло? Оно разве не должно быть подо мной? А ещё подо мной должно быть жёстко. Я же на полу спала. Но по факту было очень и очень мягко. Даже в пацхе так не было. Тут же я словно в облако провалилась. И я знала только одно место, единственную кровать с таким матрасом. С тем, который я когда-то лично с Ниязом выбирала. В нашу общую с ним спальню.

Глаза распахнулись раньше, чем я успела додумать. Несколько раз проморгавшись, я в растерянности и ужасе приподнялась на руках, медленно рассматривая до боли знакомое помещение.

Светлые стены, тёмный пол, на нём цветастый ковёр, шкаф в углу, стол у окна,