Внезапно Папа - Татьяна Любимая

А то не знает!

– Прямо.

Девчонка делает шаг, каблук едет в сторону, грозя уронить хозяйку. Подхватываю помощницу на лету обеими руками, разворачивая к себе лицом. А силушка-то вернулась!

– Ой!

Держу ее за предплечья, пальцы разжимать не хочется. Чувствую сквозь черную ткань жар ее тела. Еще сильнее сжать бы, поднять вверх, закружить… За то, что не струсила, приехала. За то, что променяла клуб на нас с Матвеем. За то, что… Да просто так!

Настена распахивает сине-зеленые глазищи, замирая в моих руках. Провокационно приоткрытые губы близко-близко. Алые, припухшие от укусов, без помады, которые раз за разом увлажняет кончика языка. Крылья носа слегка подрагивают – гостья втягивает носом воздух между нами, прячет поплывший взгляд за ресницами. Прекрасный момент для поцелуя, но там больной Матвей…

А Настёна все-таки пьяная. Улавливаю от нее легкое амбре.

– Пила? – прищуриваюсь.

– Один бокал… коктейль… зеленый какой-то, – оправдывается, опуская голову.

А пить она не умеет. Зато краснеет легко.

– Спасибо, что приехала.

– Угу.

Осторожно освобождается из моих рук, снимает туфли. Сразу становится ниже. И все равно тонкая, уязвимая. Тростиночка. Тронешь, рассыплется.

Ни слова не говоря идет в ванную, моет руки, затем в комнату Матвея. Я за ней. Ступни у нее как у Дюймовочки, ноготки накрашены нежным розовым перламутром. Сзади ракурс ничуть не хуже, чем спереди. Вах!

– Зайчик мой! – Настена бросается с порога к кровати. Целует Матвея в лоб, оборачивается ко мне: – Горячий! Вы температуру мерили? Сколько?

– Не мерил. У меня градусника нет.

– А лекарства давали?

– Нету. Аспирин только, его вроде как нельзя.

– Да что ж вы за отец такой? – возмущается, гневно глазищами сверкая. Хмель во взгляде исчез как не было.

Развожу руками:

– Какой есть.

Я вообще-то не напрашивался. И болею обычно только с похмелья.

– Скорую хотя бы вызвали?

– Вызвал. Обещали подъехать.

Смотрю на часы, действительно, где скорая?

– Несите чашку с водой и полотенце, – командует Малевская, – будем сбивать температуру.

За повелительный тон отшлепать бы ее… для профилактики. Но здоровье ребенка важнее, поэтому я послушно выполняю приказ пигалицы. Надеюсь, она знает что делает.

Настя раздела ребенка до трусиков, отжала полотенце в воде и начала потихоньку его обтирать. Гном вскоре заулыбался, полегчало ему.

И мне заодно. Сижу в кресле, наблюдаю за действиями девушки, пьянея от эйфории, что она забрала на себя ответственность за состояние мальчика на себя. А еще от ее вида – платье в обтяжку, все плавные изгибы подчеркнуты, лодыжки тонкие – сама женственность. И волосы длинные, которые опять хочу намотать и…

Настена определенно будет отлично смотреться сверху. И в других позах тоже.

Я похоже заболел вместе с Матвеем. Только в отличие от него у меня боль другого характера – в районе паха. Спортивные штаны топорщатся парусом. Младший Михаил сошел с ума от желания девчонки, что колдует над моим сыном.

– Маленький мой зайчик, где же ты заразу эту подхватил? – причитает помощница, продолжая процедуру. Делает вид, что меня здесь нет, а может и забыла о моем присутствии. – Не надо болеть, надо быть сильным как папа. Он у тебя богатырь. И ты вырастешь, станешь таким же. Самым лучшим, самым красивым, самым умным.

Точно забыла. Иначе как объяснить, что она это все обо мне говорит? Я самый лучший, самый красивый, самый умный. Запала, да?

Хороший коктейль ей подсунули, надо узнать рецепт.

– Поспи, мой хороший, – целует лобик уснувшего малыша. Оборачивается и реально вздрагивает, когда видит меня в кресле. – Ой, я думала, вы ушли.

Глазки растеряно бегают по комнате. Опять краснеет. Мило.

– Пойдем, поговорим, – киваю ей на выход.

Бросив взгляд на спящего Матвея, как на возможного спасителя, выходит из комнаты. Дрожит так, что у меня, идущего за ней, тоже покалывает в конечностях.

Глава 23. Настя

Глава 23. Настя

Мамочки!

Чтобы я пила еще когда–нибудь какие–нибудь коктейли! Да ни за что на свете! Стыд какой! Позор!

Иду из детской, не чувствуя ног, лихорадочно вспоминая, что я только что говорила Матвейке про его отца.

Я ни слова не помню!

А вдруг это было что–то неприличное? Я же была уверена, что его нет в комнате!

Аааа!

Как смотреть теперь в глаза Медведю?

В эти черные бездны, в которые хочется прыгнуть не думая и, вынырнув, ловить кайф на волнах его восхищения, с которым он смотрел на меня, когда держал в своих руках. Сильных, могучих, поглаживая через ткань подушечками больших пальцев мою кожу…

И этот запах головокружительный. Он заставил забыть, где я и с какой целью.

А губы! О, какие у него порочные губы…

Боже, я же чуть не поцеловала своего директора! Это все пьяные бабочки, что проснулись так не вовремя и не в той обстановке, но как же приятно оказалось их порхание!

Ой, мамочка! Кажется я вляпалась по самые уши!

И теперь мне страшно!

Едва выходим из детской, прислоняюсь к стене, желая слиться с ней, раствориться, просочиться сквозь бетон на другую сторону, лишь бы оказаться подальше от Медведя. В коленках небывалая слабость, я вот–вот рухну под ноги громадному зверю, что, выставив руки по обе стороны от меня, вперился в меня пронзительным чернющим взглядом. И я сразу ощущаю себя мелкой, хрупкой букашкой. Тронет пальцем и раздавит.

– В–вы х–хотели п–поговорить, – заикаясь, мямлю, не смея поднять глаза выше мощной груди напротив. Вместо этого зависаю на каждом рельефном бугре, что обтягивает белая футболка. Какой же Шведов большой! Громадина! Античный бог!

И стыдно рассматривать, и хочется. Ааа!

– Что с Матвеем?

Шведов рычит, злится. Почему? Я же ничего плохого не сделала, наоборот, сбила мальчику температуру, он теперь спит.

– Я не уверена, но думаю ветрянка.

– Это опасно?

– Нет, дети обычно легко переносят.

– Это, по–твоему, легко? – дергает головой в сторону детской.

– Я не знаю, я не врач.

Молчит. Прерывисто дышит, грудь аж ходуном ходит. Спрятаться хочу! А он еще ближе наклоняется.

– Как ты это делаешь? – хрипит.

– Ч–что? – с трудом поднимаю глаза на Михаила и снова падаю в черную пропасть.

В голове оглушающий шум, шторм, канонада всех возможных орудий.

Медведь опять молчит.

"Сделай уже что–нибудь! Хватит меня истязать своей харизмой!"

Стоим так бесконечно долго. Или секунд пять, не знаю.

–