Связанная с ним - Аврора Белль

— Какое мне дело? — Щелк-щелк. Мой взгляд стал тяжелым, скрытым под прищуром. — Это моя жена.

— О, умоляю, — горячо ответил Комо. — Ты не хотел этого брака.

Щелк-щелк. В этом он был прав, но я надеялся, что до него скоро дойдет смысл моих слов.

— Да, что ж, она тоже не хотела, но я — муж, который ей достался. Так что, когда я говорю, что этому дерьму не бывать, значит, ему не бывать.

Тонкий лед, по которому он ходил, стал еще тоньше, когда он попытался оправдаться:

— Виттория всегда это делала.

Щелк-щелк.

— Больше нет.

Мой гнев превратился в расплавленную ярость, когда он сказал:

— Она единственный человек, которому я доверяю вести бухгалтерию.

Следующий щелчок зажигалки заставил пламя танцевать у меня в руке. Мой взгляд потемнел, когда я прорычал:

— И теперь она для тебя мертва.

Впервые с момента моего прихода Комо понял, к чему я клоню, и испугался:

— Послушай себя, Скала. Ты ведешь себя как сумасшедший.

— Сумасшедший? — смех, сорвавшийся с моих губ, был пропитан кислотой. — Ты еще не видел меня сумасшедшим… пока что.

Комо провел рукой по растрепанным волосам. Он посмотрел мне в глаза, признаваясь:

— Послушай, я не имел в виду то, что сказал. Она моя племянница, и я люблю её, но я сказал бы что угодно, чтобы разрядить ситуацию. Сказал бы что угодно, чтобы задобрить тебя.

Он думал, его показное почтение меня задобрит?

Все, что я видел, — это трус, дрожащий под своими простынями.

— Включая то, что ты разбил ей чертово сердце. Верно?

Подбородок Комо опустился, он отвел глаза, и единственное, что заполняло долгую тишину между нами, — это щелканье моей зажигалки.

Затем я подумал о жене и её отчаянной потребности сохранять связь с семьей. Я нашел способ, при котором и семья Веро, и Виттория получили бы желаемое.

— Хорошо, — начал я. — Ты хочешь, чтобы Виттория вела твои книги? Приходи в дом обсудить условия и оплату.

Голова мужчины резко вскинулась в недоумении:

— Что?

Он слышал меня.

— Если Виттория захочет взяться за эту работу, ты будешь платить ей за труд.

У этого мудака хватило наглости сказать:

— Но мы же семья.

Я рассмеялся:

— Да? Забавно, Комо. Очень забавно. — Я быстро посерьезнел. — Ты от неё отрекся. — Я наклонился ближе, и он отпрянул: — Теперь она — моя семья, и когда ты обижаешь моих, я это чувствую. Это как прямое ранение в мою плоть. Моя работа — защищать её, даже от таких кусков дерьма, как ты.

Понимая, что ситуация того требует, он сдался с дрожащим:

— Прости.

Но я не был впечатлен:

— Извиняться нужно не передо мной. — Мой холодный взгляд скользнул по пространству вокруг. — Сегодня вечером. В семь часов. Ты устроишь для нас ужин как для семьи. — Последнее слово прозвучало с нескрываемым презрением. — Я скажу жене, что ты звонил мне и умолял встретиться с ней. Я скажу это, потому что думаю, её осчастливит вера в то, что ты о ней заботишься. Уверен, она скучает по дому, в котором выросла. Без сомнений, у неё там остались вещи, которые она хотела бы забрать домой. — Щелк-щелк. — Ей не обязательно знать правду, и если она её узнает, — я сузил глаза, глядя на него, — я заставлю тебя страдать. Ты меня слышишь?

Комо Веро внимательно наблюдал за мной:

— Ты ведь действительно заботишься о ней.

Это было утверждение. К тому же, скептическое. Затем он признал поражение:

— Я уже потерял из-за тебя брата. Я не хочу потерять никого больше. — Он вздохнул: — Привози её домой.

В этот момент, с опущенными плечами, он вдруг показался мне каким-то маленьким, и я понял: единственный из Веро, кто был способен достойно занимать место за Высшим столом, — это отец Виттории. Комо слишком слаб для этой роли. А мысли о Винченце на этом месте… от этого бросало в дрожь.

Не сказав больше ни слова, я выпрямился и вышел из его комнаты. Затем я поехал домой и разбудил жену поцелуями, завтраком и хорошими новостями. Её первоначальный шок перерос в тихий смех и широкую улыбку, а затем всё это исчезло. Разбитое сердце, траур и острая тоска прорвались наружу. Я обнимал её, пока она тихо плакала мне в шею, и это было знаком: я поступил правильно, подавив в себе инстинкт уничтожить Комо Веро.

И тогда я понял: я бы сделал что угодно ради такой реакции.

Что угодно, чтобы сделать её счастливой.

Виттория

Ужин прошел лучше, чем я могла надеяться. Как только дядя Комо открыл входную дверь, я не стала медлить и бросилась в его объятия. Когда из глаз брызнули слезы, он прижал меня к себе, положив руку мне на затылок. Я едва расслышала его извинения за шумом в голове, от которого наконец-то стало легче, но правда в том, что даже если бы он не просил прощения, я бы всё равно обняла его.

Комо, может, и не был лучшим примером для подражания, но я не могла просто так забыть, что он для нас сделал.

Он был холостяком без каких-либо обязательств, жил свободной жизнью, когда нас свалили на его плечи. Он принял нас, не раздумывая. Никогда не жаловался. Не обижал. На самом деле, он изменил всю свою жизнь, подстраиваясь под наши нужды. Я не могла обесценивать всё хорошее, что он сделал.

Иногда люди говорят вещи, о которых потом жалеют.

Внезапное воспоминание о той ночи, когда умер отец, бросило тень на мою душу.

Я сама была виновата в подобном.

Конечно, поначалу было немного неловко. Когда Винченца обняла меня, я чувствовала, как она буравит Этторе взглядом в какой-то причудливой попытке доминирования. К счастью, у моего мужа хватило ума не поддаваться на провокацию. К тому же, эта схватка закончилась бы за секунды. Как ротвейлер против чихуахуа: я знала, что Этторе просто ждет, когда Энца перейдет черту, чтобы у него был повод оторвать ей голову.

Он сдерживался ради меня.

Разговор временами был натянутым,