Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— Ты это кого выловил, Семёнов? — спросил он. — Девка вроде приличная, не бродяжка какая.

— Так мошенница она, господин Арсеньев, — воскликнул служака, кивнув на Дарёну. — За день аж пять раз люди обратились с обчищенными карманами. Я с ног сбился, всё мужика искал, а тут вижу, эта голубушка снуёт меж господами. А как руку в карман запустила, так и взял её на горяченьком. Теперь не отвертится!

— Вы что, дяденька? — запищала Дарёна и, состроив ангельское личико, взглянула на «главного» полицейского. — Пять краж? Господь с вами, господин хороший! Да разве ж я такое могла сотворить? Да я только на ярмарку пришла, а этот сразу налетел, — она кивнула на своего конвоира. — Ничего ни у кого я не воровала!

— Нет, посмотрите на неё! — возмутился Семёнов. — Я её прямо за руку схватил, а она отнекивается.

— Тот барин неудачно повернулся, и моя рука случайно к нему в карман угодила, — невинно хлопая ресницами, заявила Дарёна, надеясь разжалобить «главного».

— Не воровала? — седовласый господин насмешливо поднял бровь, разглядывая наглую девчонку.

— Да, вот вам крест! — искренне округлив глаза, Дарёна перекрестилась и даже поклонилась.

Ни Семёнов, ни Арсеньев не заметили, как в момент поклона она извлекла из-за пояса воровскую монету, а в следующий момент резанула держащую её руку. Один короткий, точный взмах, как учили в «Волчьей долине», и полицейский взвыл, инстинктивно разжимая пальцы.

— Ах ты, змеёныш! — зашипел Семёнов, но Дарёна уже не слушала.

Пользуясь сутолокой, она кинулась на мостовую и, проскочив прямо перед мордами лошадей, шустро везущих громоздкую карету, юркнула в подворотню. Слыша за собой крики погони, воровка припустила во всю прыть и, как заяц, петляя меж заборов и домов, даже не оглядывалась. Юность и сноровка помогли оторваться от неповоротливых одутловатых преследователей, и вскоре она растворилась в лабиринте московских переулков.

Убедившись, что погоня отстала, она отыскала потайную дверь и нырнула в холодный, пахнущий сыростью зев подземного хода. «Чёрт, надо наших как-то выручать!» — размышляла она, шагая по камням, покрытым налётом вековой плесени. Шаги гулко отдавались под низкими, давящими сводами, и этот звук в тишине подземелья казался ей оглушительным, точно сердце самой Москвы билось в такт с её собственным.

Волчья долина встретила её непривычной, зловещей тишиной. Обитатели подвала, не попавшие под облаву, сидели по углам, точно пришибленные, и угрюмо переглядывались. Возле пустого кресла Рыжего стоял Пётр Камчатка, о чём-то вполголоса беседуя с Хромым.

— Рыжий! Матвей! Там... там на ярмарке! — начала Дарёна, но от волнения осеклась.

Появление девчонки заставило всех вздрогнуть. Камчатка резко обернулся, и на мгновение в его глазах промелькнула не радость, а странное, холодное замешательство.

— Глядите-ка, графиня наша из мёртвых воскресла! — первым подал голос Хромой, сплюнув на земляной пол. — Мы-то думали, тебя вместе с атаманом и Цыганом в кандалы заковали.

— Как видишь, не заковали. Чего все зашугались? — глядя на застывших мужиков, она нахмурила бровки. — Нам надо своих выручать!

— Ишь… выручать, — нехорошо прищурившись, проговорил Камчатка. — Уж больно тебе Рыжий много воли дал.

— А то не тебе судить! — воскликнула Дарёна.

— Почему не мне? Потапа нет, я теперь за него, — он оглядел присутствующих. — Или кто-то возражает?

Все воровато отводили глаза, лишь одна Дарёна не дрогнула.

— Возражает. Потап скоро вернётся и разберётся с тобой!

— Думаю, не так и скоро, — усмехнулся Хромой и недоверчиво взглянул на девчонку. — Лучше скажи, Графиня... Как же ты, такая ладная да приметная, из-под самого носа архаровцев вывернулась?

Пётр Камчатка одобрительно крякнул и, медленно потирая руки, подошёл ближе.

— И впрямь удача какая, — вкрадчиво проговорил он, но взгляд его оставался колючим. — Всех замели: и Потапа, и Матвея, и Аньку... Одну тебя, видать, Бог бережёт. Рассказывай, Дарёнка, как ушла? Или, может… — он сделал паузу, и по подвалу прошёл недобрый шепоток. — Может, тебя сами отпустили? За какие такие заслуги?

— За какие заслуги, спрашиваешь? — Дарёна шагнула из тени в круг света от чадящей плошки и резким жестом вскинула руку, демонстрируя заляпанный багровыми пятнами рукав армяка. В полумраке подвала кровь казалась почти чёрной. — Вот за такие заслуги! Архаровец за руку держал, я его и причастила воровской монетой. Не веришь? Так сходи в Управу, спроси у Семёнова-ищейки, как у него ладонь зудит!

Хромой присвистнул, а Камчатка невольно отшатнулся, не ожидая такой ярости. По подвалу пронёсся одобрительный гул — кровь «архаровца» в Волчьей долине считалась лучшей порукой в честности.

— Нечего лясы точить, пока наши в застенках гниют! — Дарёна обвела присутствующих твёрдым взглядом. — Потапа и Матвея к утру в Сыскной приказ переведут, а оттуда один путь — в Сибирь. Надо их вызволять, пока они в съезжем доме.

— Да ты в своём ли уме, девка? — проворчал дед Зотов и покачал головой.

— Кто сам решит в немшоную баню[1]* сунуться? Дураков нет, — фыркнул Хромой.

— Ты, девонька, и впрямь ошалела, — проговорил косой Васька-истопник. — Кто ж нам, рвани, двери откроет? Там за версту учуют.

— Не нас учуют, а золото! — отрезала Дарёна. — Деньги в казне Рыжего есть, я знаю. У охранников тоже дети имеются, а они и есть, и пить хотят не меньше нашего. Если поднести «барашка в бумажке» кому надо, то и засовы сами откроются.

Камчатка злобно прищурился, идея с подкупом ему явно не понравилась.

— Казну трогать нельзя, — отрезал он, верно, уж присмотрев её для себя. — А к мошенникам, как Цыган, архаровцы относятся по-божески. Подумаешь, похитил бумажник у купца. Он же не убийца или разбойник какой. Сильно не накажут… А казна наша — она на чёрный день...

— А сейчас он какой, Пётр? Белый, что ли?! — Дарёна ударила ладонью по столу. — Если атамана и Цыгана не вытащим, завтра этот чёрный день для всех нас наступит!

— А не рано ли ты, Графиня, чужим добром распоряжаться взялась? — голос Петра Камчатки стал холодным, и он покосился на притихших воров. — Про казну она вспомнила… Эка какая! А про то, что ты вчерась у дверей Управы тёрлась, рассказать не хочешь?

Дарёна замерла. Сердце, только что горевшее яростью, встрепенулось подбитой птицей.

— Видел я