Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— В прорубь её, стерву! — воскликнул Васька.

— Ти-ха! — гаркнул Камчатка, и ватага присмирела. — Утром с ней разберёмся. А сейчас вина мне! В горле пересохло. И всем поднести! Выпьем за удачу… и за тех, кто в «яме» парится.

Воровская свора радостно завыла, тут же забыв про Дарёну. Она хотела было попятиться к двери, как новый атаман, насмешливо сверкнув глазами, хмыкнул:

— Даже не думай! — он резко ухватил её за косу. — Будешь рядом со мной сидеть. Как собачонка, — больно дёрнув за волосы, Камчатка намотал те на кулак и, заставив девчонку усесться у его ног, заржал. — А утром судить тебя будем! По всей правде нашей!

Пьянка в кабаке разгорелась с новой силой. Сидя под столом, Дарёна терпела невыносимое унижение. Явно издеваясь, Камчатка время от времени рукой с намотанной косой поднимал чарку, заставляя девочку морщиться от боли, что вызывало у собутыльников приступы пьяного смеха. Достаточно набравшись, Камчатка, наконец, поднялся и, покачиваясь, направился к своей каморке.

— А ну, за мной, — вновь дёрнув косу, велел он.

— Не сбежит чертовка? — спросил кто-то из захмелевших воров.

— Не боись, у меня не сбежит, — хмыкнул новый атаман. — Теперь словно коза на верёвке за мной ходить будет, — добравшись до кровати, Камчатка, не выпуская волос из кулака, повалился на спину. — А ты вот здесь, на рогоже, — он указал на пол и, насмешливо икнув, почти сразу захрапел.

Сглотнув подступившую слезу, Дарёна старалась не шевелиться. Даже если бы она захотела, лечь у неё не получилось бы, натянутая коса позволяла разве, что сидеть рядом с кроватью. Убедившись, что мучитель уснул, пленница попыталась осторожно освободить пряди, но вскоре отказалась от затеи. Даже во сне разбойник мёртвой хваткой сжимал кулак, а попытка разжать его пальцы закончилась тем, что Камчатка, хрюкнув, повернулся на бок и запрятал руку под подушку, натянув косу ещё сильнее.

Словно тысяча иголок пронзила затылок девчонки, но ещё сильнее её жгла ярость: Вслушиваясь в тяжёлый, прерывистый храп Камчатки, Дарёна смотрела на жилистую, поросшую тёмными волосом руку, сжавшую её косу.

— Чёрт бы тебя пробрал, — прошипела она. — Ну нет, меня так просто не возьмёшь…

«Ну, что, Графиня? Либо ты останешься здесь «собачонкой» дожидаться утра, когда тебя либо утопят, либо продадут, либо стоит сейчас отсечь то, что держит тебя в неволе», — сказала она себе, и её тонкие пальцы, осторожно скользнули за пояс. Там, в потайной складке, всё ещё пряталась её верная «писка». Дарёна на мгновение замерла, примериваясь к волосам.

«Малейшая ошибка, и он проснётся, — понимала она. — А тогда пощады не будет». Девочка медленно поднесла лезвие заточенной монеты к самому основанию косы, у затылка. «Прости, батюшка... Прости, матушка... Господи, прости!» — пронеслось в голове, и в глазах на миг помутилось от слёз. Сквозь зычный храп раздался едва слышный скрип перерезаемых волос. Один взмах, другой, третий... Дарёна действовала решительно. Последняя прядь поддалась, и голова вдруг стала непривычно лёгкой, а в кулаке спящего Камчатки осталась мёртвая, ставшая бесполезной медная змея её косы. Дарёна едва не вскрикнула от неожиданного освобождения и, пошатываясь, медленно поднялась с колен. Свободна! Почти…

Выдохнув, девчонка с ненавистью взглянула на беспечно спавшего мучителя: на его сомкнутые ресницы, на крупный нос, на приоткрытые тонкие губы, на заросшую щетиной шею… Дарёна хищно прищурилась: «Чего стоит резануть по вон той жилке… и… нет человека... — от возникшей перед глазами картины кровавой мести её передёрнуло. — Нет, какая-никакая, а божья тварь… — подумала она. — Такой грех на душу брать не стану», — и протестующе тряхнув головой, девчонка тихо шагнула к двери, но в зал не пошла, а прошмыгнула в поварню. Она вспомнила, что за печью есть скрытая низкая дверь, ведущая в старый дренажный колодец, по нему можно было выбраться на соседнюю улицу.

Поварня встретила Дарёну тишиной, запахом кислого теста и пережаренного лука. На огромном очаге здесь всё ещё тлели угли, бросая багровые отсветы на закопчённые стены и горы грязной посуды. Дарёна замерла, когда под её ногой хрустнула обглоданная куриная кость. В углу, на куче тряпья, храпел поварёнок, но он слишком устал, чтобы проснуться от лёгкого шороха. На мгновение она остановилась у бадьи с водой. Увидев в чёрном зеркале своё отражение: бледное лицо с торчащими во все стороны обрезанными вихрами, девчонка поморщилась, и её сердце болезненно сжалось при виде такого позора.

Прошмыгнув за печь, Дарёна осторожно сдвинула несколько поленьев, освобождая дверь, и юркнула в узкий проход. Он был недлинный, и вскоре она оказалась в соседнем дворе. Замерев посреди тёмного переулка, девочка поёжилась. Ветер холодил обнажённую шею, напоминая об отрезанной косе, но в груди вместо страха жила ледяная ясность.

— Прощай, Долина, — едва слышно прошептала она. — Теперь я сама по себе.

Оглядевшись и убедившись, что всё спокойно, она неторопливо пошагала по дороге и, лишь свернув в соседний проулок, кинулась бежать.

Глава 27

Город спал под тяжёлым саваном ноябрьского тумана. Дарёна, втянув голову в плечи, тенью скользила вдоль стен. Первым делом она направилась в дом Анны: «Надо поспешить, пока Камчатка не проснулся и не поднял шум, а потом соваться туда будет опасно, всё равно что лезть в пасть к волку», — понимала она. Представив физиономию нового главаря, когда он вместо неё обнаружит лишь косу, девчонка хихикнула, но радость её была недолгой, пронизывающий холодный ветер напомнил о её положении изгоя.

Старая изба в три окна встретила беглянку скрипом несмазанных петель. Дарёна замерла, вслушиваясь в непривычную тишину, нарушаемую лишь воем ветра в трубе. Убедившись, что в доме никого нет, девочка прошла в горницу. Здесь всё напоминало об Анне: на гвозде висела её забытая шаль, а на столе стояла крынка молока с краюхой хлеба, прикрытой рушником, словно прощальный привет от доброй женщины. Дарёна опустилась на колени у щербатой половицы под кроватью. Пальцы быстро нащупали знакомую зазубрину. Поддев доску, она извлекла из тайника небольшой свёрток в чистой тряпице. Дрожащими руками она развернула ткань. В тусклом свете луны, пробившемся сквозь оконце, вспыхнул алый родонит, оправленный в тончайшее золото. Брошь была выполнена так искусно, что казалась живым цветком, случайно застывшим в металле. Это было всё, что осталось от её прошлой жизни: живое дыхание отца, застывшее в металле. Отец называл этот камень «орлецом»[1]*, говоря, что он