Гектор - Ольга Дашкова

— Ничего. Просто.

Он смотрел на меня с каким-то теплым, чуть удивленным выражением в глазах, как будто сам не ожидал того, что сделал.

Я думала, как все это странно и сложно. Это совершенно неподходящий человек, в неподходящее время, с неподходящей биографией. И это было лучшим из всего, что случалось со мной за долгое время.

— У тебя пена на щеке, — сказал он.

— Герман.

— Да.

— Ты знаешь, что тебя зовут странно для человека с татуировкой древнегреческого воина?

— Знаю.

— Герман Крайс и Гектор Троянский — это очень много имен для одного человека.

— У тебя тоже два, — сказал он. — Нора Ингольф и теневой бухгалтер. Тоже немало.

Я громко засмеялась, как смеялась в лесном домике, когда мы впервые смеялись вместе.

— Мы оба очень запутанные люди, — сказала, когда смех утих.

— Да, — согласился он. — Но мы оба это знаем. Это упрощает дело.

Я думала об этом. О том, что он прав: знать о запутанности другого человека и принимать это — совсем не то же самое, что не знать.

Мы знали друг о друге очень много. Может быть, даже больше, чем люди, живущие вместе годами. Потому что узнавали друг друга в условиях, которые не оставляли места для красивых версий самих себя. Только настоящее, только то, что есть.

Это было странным основанием для чего-то. И при этом самым прочным из всех возможных.

На пятый день вернулся Адам.

Не по расписанию, а в шесть вечера, когда Лотта делала уроки наверху. Позвонил в дверь, я открыла.

Он был другим, не таким, как несколько дней назад. Что-то внутри него изменилось. Взгляд беспокойный, движения без обычной уверенности. Я сразу поняла: он много думал эти дни. Думал о том, что я сказала, о том, что расклад изменился необратимо, и то, что он тогда спокойно принял, перестало быть принятым.

— Мне нужно поговорить.

— Хорошо.

Зашел. Я закрыла дверь и только тут заметила, что Гектора нет в гостиной. Полчаса назад он был здесь, читал. Я не слышала, как он ушел.

Потом поняла: нет, он не ушел. Просто исчез в той тишине, в которой умеет исчезать, когда нужно. Где-то в доме, неслышно. Адам сел, я осталась стоять.

— Лотта не уедет с тобой, — сказал он. Голос другой, злой и напряженный, с той хрипотцой, которая бывает, когда человек долго в чем-то себя убеждает и наконец убедил. — Я не позволю. Она прожила здесь семь лет, у нее своя жизнь, школа, друзья, у нее есть я. А ты появилась и думаешь, что можешь просто забрать ее.

— Адам.

— Нет, — он встал. — Ты думаешь, что тот разговор что-то решил. Ничего он не решил. У меня есть документы о твоей деятельности за эти годы. У меня есть люди, которые подтвердят, что ты работала на криминальные структуры. Я подам в суд, и ты ее не получишь.

Я смотрела на него и понимала: вот оно. Пять дней он держался, якобы принял, но не смог. Потому что принять умом и принять сердцем — это разные вещи, и его сердце отказывалось. Семь лет он воспитывал Лотту, она была его, а теперь я пришла и одним разговором все изменила.

Я его понимала. Но это ничего не меняло.

— Те документы, о которых ты говоришь, — спокойно сказала я, — были частью системы, которая сейчас находится под следствием. Верховский задержан. Данн мертв. Использовать эти документы — значит объяснять суду свою связь с этой системой. А она у тебя есть, Адам. Я это знаю. У меня есть доказательства.

— Ты блефуешь, — он пристально смотрел на меня.

— Ты уже говорил это однажды. Тогда ты ошибся.

Что-то в нем сломалось — так тихо, но я видела, как это происходит. Не полностью, не окончательно, просто аргументы закончились, и осталось только то, что было под ними — страх потерять дочь, злость на меня, семь лет, которые он считал своими.

Он сунул руку за пояс.

Я увидела оружие, это был небольшой пистолет, он держал его неправильно, не так, как держат профессионалы, а я видела, как держат профессионалы. Пальцы напряжены, рука чуть дрожит. Это был напуганный человек с оружием, что иногда бывает хуже.

— Я не отдам ее, — на последнем слове его голос сорвался.

Я смотрела на него и не двигалась, но не от страха, а от понимания. Резкое движение сейчас было бы неправильным. Он не хотел стрелять, я это видела, он хотел, чтобы я испугалась и отступила. Хотел вернуть контроль.

— Адам, — тихо сказала я. — Положи.

— Нет.

— Лотта наверху.

Что-то промелькнуло на его лице, он об этом не подумал. Или подумал, но отогнал эту мысль.

— Лотта останется со мной, — повторил он.

— Она не останется, — раздался голос от двери.

Мы оба повернулись. Гектор стоял в дверном проеме, я не слышала, как он вошел, не слышала его шагов, просто он был здесь. Спокойный, руки вдоль тела, смотрел на Адама с таким выражением, с каким смотрят на задачу. Оценивает, просчитывает, уже знает ответ.

Адам направил на него оружие. Гектор не изменился в лице.

— А ты тот самый, который все испортил и не дал этой дряни умереть.

— Ты умеешь с этим обращаться? — спросил он Адама, не обращая внимания на слова, но морщась, словно от чего-то неприятного. Голос ровный, как будто спрашивает про кофемашину.

— Отойди.

— Ответь на вопрос.

— Отойди, — повторил Адам. Рука заметно дрожала.

— Не умеешь, — сказал Гектор. — Значит, тебе повезло, что я добрый.

Три секунды, я не успела отследить движение. Гектор был рядом с Адамом, оружие было в его руке, Адам стоял у стены с вывернутым запястьем и шипел от боли. Все произошло тихо, почти беззвучно.

Гектор убрал пистолет в карман. Отпустил Адама.

— Слушай меня, — негромко сказал он. — Лотта живет с матерью. Это не обсуждается и не меняется. Ты будешь видеться с дочерью столько, сколько позволит Нора — а она позволит много, потому что Лотта любит тебя, и Нора знает об этом, — пауза. — Если ты снова придешь с этим, — он коснулся кармана, — я не буду таким добрым.

Адам смотрел на него. Потом на меня. В его глазах было много всего: злость, страх, что-то похожее на стыд. Семь лет жизни, которые перестраивались прямо сейчас, в этой комнате, болезненно и окончательно.

Потом он вышел. Дверь закрылась. Повисла тишина.

Я стояла и чувствовала, что сердце бьется быстрее, чем нужно, но не от страха, который прошел, а от того, что все прошло. От выдоха, который происходит, когда напряжение спадает