Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

— Он… блондин? — лицо Сергея становится мертвенно-бледным, взгляд блуждает, будто он теряет опору под ногами. — Это с ним ты обнималась около общежития в тот день?

— Да, светловолосый был парень, — я быстро смахиваю непрошенную слезу. — Сейчас, наверное, совсем седой, давно не виделись. Мы с ним росли вместе, это сын брата моего папы. Когда вахтерша крикнула, что ко мне пришли, и я увидела Кольку, я на него с разбега запрыгнула, чуть в траву не повалила от радости. У меня ведь нет ни братьев, ни сестер.

Я смотрю на Сергея и вижу, как меняется его лицо. Шок, растерянность, дикая боль и... осознание.

— Ну давай, рассказывай теперь ты, — говорю я, чувствуя, что выплеснула главную боль, и мне стало чуть легче. — Что это за любовь была, ради которой ты меня бросил?

Сергей проводит ладонью по лицу, словно пытается вынырнуть из затянувшегося кошмара.

— Я даже не знаю, как её зовут, — говорит он тихо. — Я не знаю, кто она. И даже лица её не помню. Господи, какой же я идиот.

— Я знаю, что ты идиот, — машинально подтверждаю я. — Но что значит, ты её не знаешь?

— Я собирался сделать тебе предложение, — он делает шаг ко мне, и в его глазах столько неподдельной муки, что у меня перехватывает дыхание. — У меня в кармане куртки лежала коробочка с кольцом. Я всё распланировал: набережная, вечер, свечи... Но не мог дождаться вечера и решил зайти к тебе днём. Подошел к общежитию и увидел, как ты виснешь на шее у какого-то здорового парня. Ты смеялась, прижималась к нему так, как будто он был самым близким человеком на свете.

— Так и было, — шепчу я. — Он и был самым близким.

— Но я-то этого не знал! — выкрикивает Сергей с отчаянием. — Я решил, что ты меня предала. Нашла кого-то покруче, пока я строил планы на нашу свадьбу. В ту секунду во мне всё выгорело. Ревность, ярость, дикая обида — меня просто заклинило. Мне хотелось причинить тебе такую же боль, понимаешь? Чтобы ты прочувствовала то же, что и я, когда увидел тебя в объятьях другого.

Я молча смотрю на него, медленно осознавая произошедшее тридцать лет назад. То есть тот поцелуй был глупой, слепой местью?

— Я караулил тебя, — глухо продолжает он. — Дождался, когда ты будешь выходить из общаги, схватил за руку первую попавшуюся девчонку. Я даже не смотрел на неё. Я её никогда раньше не видел и больше никогда не встречал.

— Но вы целовались так... — я качаю головой, всё еще отказываясь верить в этот бред, — как будто делали это тысячу раз.

— Она ответила на поцелуй, — горько усмехается Сергей. — Кто тогда в универе не хотел покрутиться рядом со старшекурсником из сборной? Ты же помнишь, девчонки за мной толпами бегали. Но мне же кроме тебя вообще никто нужен не был. Я был в ярости, сгорая от ревности, а она просто обрадовалась шансу. Я использовал её, чтобы ударить тебя побольнее, Ирина. Самый мерзкий, самый подлый поступок в моей жизни, за который я расплачиваюсь до сих пор.

У меня внезапно подкашиваются ноги. Я прислоняюсь спиной к стеллажу с вином, потому что боюсь, что рухну прямо на этот каменный пол.

Боже мой! Какой же глупой оказалась наша история.

Он приревновал меня к двоюродному брату. Я возненавидела его из-за случайной девушки. Никто никого не предавал. Никто не изменял. Мы просто не спросили. Не подошли друг к другу, не поговорили. Развернулись и разошлись, унеся с собой в сердце обиду, которая длилась тридцать лет.

— Ты понимаешь, что мы натворили? — шепчу я.

— Понимаю, — Сергей подходит совсем близко и берёт меня за руки. Я не сопротивляюсь, потому что сил уже нет. — Мы сами похоронили свою любовь. Из-за дурацкой гордости. Из-за малодушия.

Я молчу. Слёзы текут по щекам, и я уже не вытираю их.

— Прости меня, Ириш, — тихо говорит он и крепче сжимает мои руки. — Прости, если сможешь. Я пронёс эту обиду через всю жизнь, наказал и себя, и тебя, и чуть не отобрал у сына его право на счастье. Прости.

Я смотрю на этого сильного, властного мужчину, который сейчас выглядит таким потерянным, и перед глазами вспыхивает образ той девятнадцатилетней девчонки, которая когда-то задыхалась от любви к нему.

— Я тоже виновата, — выдыхаю я через силу. — Надо было подойти тогда. Устроить скандал, влепить тебе пощёчину, а ей выдергать волосы. Не убегать. Но гордость…

— Мы оба виноваты, — он сжимает мои ладони. — Теперь вопрос не в том, кто виноват. Вопрос в том, что теперь делать.

Я высвобождаю руки, отхожу к стене, сажусь на деревянную скамейку, которая стоит в углу погреба. Сергей садится рядом.

Опустошение. Я чувствую себя так, будто из меня выпустили весь воздух. Тридцать лет ненависти и обид и всё это оказалось ошибкой. Нелепой, глупой, детской ошибкой.

— Налей мне вина, — прошу я, не глядя на него. — Самого дорогого, какое тут есть. Хочу перебить вкус горечи.

Сергей молча поднимается, подходит к стеллажам и снимает какую-то тёмную бутылку. Мне плевать на марку и год. Он ловко откупоривает её и разливает рубиновую жидкость в маленькие пластиковые стаканчики, которые стоят на столике для дегустаций.

Какой абсурд! Мы заперты в элитном погребе среди тысяч коллекционных бутылок, а пьем из одноразовой посуды.

Он протягивает мне стаканчик, я беру его, и мы делаем по глотку. Молча.

Вино прохладное, плотное, с глубоким пряным ароматом. Оно приятно обволакивает горло, но горечь внутри никуда не девается.

— И что нам теперь делать? — тихо спрашивает Сергей, рассматривая свой стаканчик.

— Да ничего, — я пожимаю плечами. — Женить детей. Веселиться на свадьбе. Ждать внуков. Жить дальше.

— А может… — он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает что-то такое... какая-то отчаянная, безумная надежда.

— Ничего уже не может быть, Серёжа, — твердо перебиваю я его, потому что до смерти боюсь услышать то, о чём втайне мечтала половину своей жизни. Слишком много времени прошло. — Ничего.