Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

Мы снова погружаемся в молчание. Я допиваю вино, ставлю пустой пластик на пол.

— Звони своему Забродину, — говорю я, поднимаясь. — Пусть выпускает нас из этого заточения.

Сергей достает мобильный, нажимает кнопку и коротко бросает в трубку:

— Открывай.

Через минуту дверь отворяется. Алексей стоит на пороге, переводя взгляд с моего заплаканного лица на помрачневшего Сергея. Он ничего не спрашивает. Наверное, всё понимает по нашим лицам.

Мы выходим из погреба и идём обратно в ресторанный зал.

При нашем появлении вся компания за столом замирает. Татьяна смотрит с тревогой, Лиза с затаенной надеждой, Максим с любопытством.

— Всё нормально, — роняю я, возвращаясь на своё место и пытаясь придать голосу будничный тон. — Как видите, мы не поубивали друг друга.

Сергей садится напротив. Наши взгляды на секунду пересекаются, и я первая отвожу глаза.

Я ничего не чувствую. Вернее, чувств так много, что они просто блокируют друг друга. Пустота, тупая боль и дикое, злое осознание того, что тридцать лет жизни были принесены в жертву призраку обиды. Из-за гордости.

Я беру бокал с вином, делаю глоток. Горько. Но где-то там, на самом дне этой горечи, я улавливаю пусть и слабое, но всё-таки облегчение. Наконец-то мы узнали правду.

Слишком поздно. Но лучше так.

Глава 27. Сергей

— Дэн, оставь меня в покое! — уговариваю я пса, который настойчиво тычется в меня мокрым носом. — Дэн, выходной же, дай выспаться по-человечески.

Никаких «по-человечески», решает Дэн и наваливается на меня передними лапами. Тушка ещё та. Видимо, пытается рассказать по-собачьи, что солнце уже высоко, хватит валяться. Открываю глаза и вижу, что он прав: я проспал почти до обеда. Давно со мной такого не было, с молодости, наверное. Я всегда встаю рано, бегаю с Дэном в любую погоду. А тут — на тебе. Расслабился.

Дэн смотрит на меня с укором: «Совсем обладел хозяин? Я полдня терплю из-за тебя.»

Я встаю, машинально глажу его по голове и иду на кухню, чтобы включить кофемашину. Внутри меня какая-то странная пустота, и в то же время огромное облегчение. Как будто камень, который давил на меня много лет, то ли стал легче, то ли совсем упал с меня.

Вчера мы с Ириной всё выяснили. Спустя тридцать лет. Какая нелепость столько ждать!

Тридцать лет я ненавидел её за то, чего она не совершала. Тридцать лет я убеждал себя, что она выбрала другого, что я был прав, что поцелуй с той девчонкой был ответом на предательство. Я увидел её с другим и не стал разбираться. Обиделся как ребёнок. Дурак!

Кофе заваривается. Я наливаю себе полную кружку и сажусь за стол. Дэн устраивается у ног, положив голову мне на колени. Я автоматически чешу его за ухом — привычное движение, которое успокаивает нас обоих.

— Сейчас, Дэн. Выпью кофе и пойдём гулять. Потерпи, малыш.

«Малыш» весом под пятьдесят килограмм смотрит на меня с ожиданием. Я не встаю, он вздыхает и ложится у ног.

Я смотрю на него и понимаю, насколько собаки лучше людей. Они не держат обиду всю жизнь. Они умеют прощать и не помнить зла.

Но ведь и она могла подойти. Пусть взорваться, ударить меня или оттащить девушку за волосы. Наверное, я и ожидал тогда такой реакции. Но она не подошла. Развернулась и гордо ушла.

И вот мы оба — два гордых, упрямых идиота — потеряли полжизни.

Я делаю глоток кофе, жгучий, горьковатый, и думаю о том, что сказал ей вчера. Просил прощения. Говорил, что помнил её всю жизнь. Что искал в других женщинах и не нашёл. И это чистая правда.

Наталья была хорошей женой, родила Максима, но я никогда не любил её так, как Ирину. Наверное, она это чувствовала и потому ушла. Я и ей жизнь испортил — по сути, той же самой гордостью, которая не позволяла мне признаться, что внутри меня всё ещё живёт призрак женщины, которая сбежала тридцать лет назад.

А теперь выясняется, что она не сбегала. Она шла ко мне, чтобы познакомить с братом. И увидела, как я целуюсь с какой-то девицей.

Боже, какой же я кретин.

— Пойдём, Дэн. Проветрим мозги твоему хозяину.

Дэн радостно бежит в коридор и приносит мне поводок.

— Давай смою морду, — говорю я этому преданному и терпеливому мальчику. — Наденем тебе намордник, чтобы не пугал своими клыками прохожих.

Дэн недовольно морщится, показывая клыки. Он никогда не использует их против человека — слишком хорошая выучка. Но всем это не объяснишь. И не надо. От одного вида оскала такой собаки можно инфаркт получить.

Вторую половину дня я провожу в бесцельном шатании по квартире. Перекладываю бумаги на столе, смотрю в телевизор, не включая его, пытаюсь читать — ничего не идёт. Дэн следит за мной, укладывается то в коридоре, то на кухне, лишь бы быть рядом.

Под вечер звонит Забродин. Разговаривать с ним, и вообще с кем бы то ни было, сейчас не хочется. Но он не отстанет, это понятно. Любопытство съест его, если он не узнает, что произошло в погребе.

Тыкаю в телефон, принимая вызов.

— Ты дома? — спрашивает он без приветствия.

— Дома, — отвечаю я.

— Буду через полчаса.

Он кладёт трубку, не дожидаясь ответа.

Я вздыхаю, иду в душ и переодеваюсь. Дэн, услышав рингтон Алексея, оживляется — он любит Забродина, потому что тот всегда приносит ему вкусняшки.

Забродин приезжает с бутылкой коньяка и пакетом из супермаркета. Как будто у меня нечего выпить и закусить. Он по-хозяйски проходит на кухню, ставит бутылку на стол, достаёт сыр, оливки, лимон.

— Ну что, — говорит он, садясь напротив и разливая коньяк по двум стаканам, — рассказывай. Я ждал целый день, больше не могу.

Я беру стакан, делаю глоток. Коньяк обжигает горло, но это приятно — я чувствую хоть что-то, кроме пустоты.

— Мы поговорили, — говорю я коротко.