Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

Парк почти пустой. Только бегуны, да редкие пенсионеры, кормящие уток на озере. Осенние листья самых разнообразных оттенков жёлтого и красного лежат на дорожках толстым слоем и шуршат под ногами. Я иду к озеру, вдыхая холодный воздух. Солнце светит по-осеннему ласково, не согревая, делая тени длинными и какими-то печальными.

Скамейка под ивой, где мы сидели тридцать лет назад, стоит на старом месте. Только её давно заменили. Раньше была деревянная, простая, сейчас стоит чугунная, с узорными спинками, покрашенная в чёрный цвет. А ива та же самая. Я узнаю её по изогнутому стволу и по тому, как ветви склоняются к воде. Мы сидели здесь, целовались, строили планы, я говорил, что после института увезу её в другой город, она смеялась и обещала поехать за мной хоть на край света.

Я иду к берегу, смотрю на воду. Озеро мелкое, зимой, может быть, затянется льдом. Хотя с нашими зимами это маловероятно. Я вспоминаю, как мы были здесь вместе за день до того, как всё рухнуло. Она была такая красивая — в белом платье, с длинными тёмными волосами, распущенными по плечам. Я сказал тогда, что хочу, чтобы она родила мне дочь, похожую на неё. Она покраснела и ударила меня по плечу — скромница.

А на следующий день я купил кольцо. И всё закончилось.

Слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Она идёт по аллее, не спеша, засунув руки в карманы тёмно-синего пальто. Лицо спокойное, но губы сжаты. Она делает вид, что смотрит на озеро, хотя я уверен, что краем глаза следит за мной.

— Привет, — говорю я, когда она подходит ближе.

— Здравствуй, — она останавливается в двух шагах.

Смотрю на неё и понимаю, что тридцать лет исчезли, но в то же время они здесь, между нами, в этих двух шагах, которые я не могу преодолеть.

— Пройдёмся? — спрашиваю я.

Она кивает, и мы идём по аллее рядом, не касаясь даже плечом, хотя дорожка узкая, и можно было бы идти в обнимку. Но нам обоим нужно время.

Мы молчим. Я слышу, как шуршат листья под нашими ногами, как ветер шумит в кронах ещё не до конца облетевших деревьев. Обычный ноябрьский день, каких много. А я иду рядом с женщиной, которую любил всю жизнь, и не знаю, что сказать.

— Ты не замёрзла? — спрашиваю я, потому что молчать тяжело.

— Немного, — она поправляет воротник пальто. — Но ничего.

— Может, зайдём в ресторан и выпьем кофе?

— Хочу подышать, — она поворачивает ко мне голову, и я вижу, как ветер треплет её короткие волосы. — И так дома всё время сижу.

Мы доходим до конца аллеи, поворачиваем обратно. Идём медленно, как будто оба боимся, что разговор закончится, и нам придётся расстаться.

Доходим до скамейки.

— Помнишь? — спрашиваю я, кивая на иву.

Она грустно кивает.

— Посидим?

Снова молчаливый кивок. Мы садимся на скамейку.

— Ирина, — начинаю я и замолкаю, потому что боюсь спросить что-то не то.

— Что? — она вопросительно смотрит на меня.

— Расскажи, как ты жила эти годы, — прошу я. — Татьяна вкратце мне рассказала, но я хочу услышать от тебя.

— Как все, — пожимает она плечами. — Работала, растила Лизу, строила карьеру. Иногда встречалась с подругами. Иногда думала, что надо что-то менять. Но не меняла.

— Ты не была счастлива, — то ли спрашиваю, то ли утверждаю я.

— А ты? — она смотрит на меня в упор. — Ты был счастлив?

Я думаю. У меня есть бизнес, сын, дом, собака. Машина, которая стоит в гараже, и я могу позволить себе любую. Но счастье — это не про это.

— Нет, — отвечаю я честно. — Не был.

— Почему?

— Потому что никем не смог тебя заменить.

— Почему? — снова повторяет она.

— Потому что не смог тебя забыть, потому что любил все эти годы, — выпаливаю я.

Она молчит. Я смотрю на озеро. У берега плавают утки, задевая лапками жёлтые листья, которые падают с ивы прямо на воду.

— Твой Максим — отличный парень, — неожиданно говорит она. — Ты хорошо его воспитал.

— Правда? — я поворачиваюсь к ней. — Я почти не занимался его воспитанием.

— Как это? — она удивлена.

— Так, — пожимаю я плечами. — Ушёл в работу, когда он был маленький. Дома почти не появлялся. Наталья, моя жена, всё на себе тащила. А я только деньги приносил. И то не всегда — сначала бедно жили, кредиты, аренда.

Я замолкаю, потому что воспоминания неприятны.

— Она тебя любила? — спрашивает Ирина.

— Наверное, — я не знаю, как ответить. — Я не смог дать ей то, что она заслуживала. Не смог забыть тебя. Думал, что если женюсь, если у меня будет семья, потом построю бизнес, то станет легче. Не стало.

— Я тоже не смогла сделать счастливым человека, который был рядом, — тихо говорит она. — Игорь хороший человеком и отличный отец. Спокойный, заботливый. Я думала, что если буду с ним, то смогу забыть тебя. Не смогла. Он это чувствовал, наверное, и ушёл к другой.

— Жалеешь?

— О чём?

— О том, что не сложилось, — я смотрю на неё.

— О том, что не смогла полюбить другого — да, жалею. О том, что мы с ним расстались — нет, — она качает головой. — Надеюсь, что он нашёл своё счастье.

Мы сидим в тишине. Солнце клонится к закату, становится холоднее. Я замечаю, как она зябко кутается в пальто, ёжится.

— Холодно, — говорю я. — Пойдём в «Дворянскую усадьбу», выпьем кофе.

— Давай немного посидим здесь, — просит она.

Я смотрю как она зябко прячем руки в карманы пальто, приподнимает от холода плечи.

— Замёрзнешь, — говорю я.

Она пожимает плечами. Я пододвигаюсь ближе, обнимаю её за плечи и притягиваю к себе, мысленно готовясь к жёсткому отпору. Но она не отстраняется. Только вздыхает, как будто ждала этого.

Мы сидим так, прижавшись друг к другу. Я чувствую её тепло, её запах — уже не тот, что в