Развод. Ты сделал свой выбор - Наталья Ван

Неделя пролетела в сумасшедшем, но удивительно продуктивном ритме. Мой курс — моё детище, моё спасение. И он набирает бешеные обороты. Я вижу, как старшеклассники, обычно циничные и скучающие, ловят каждое моё слово о языке, спорят о смыслах, пишут искренние, пусть и наивные, эссе.

Я больше не просыпаюсь в холодном поту, подсчитывая в уме, хватит ли денег до зарплаты на лекарства Саше и фрукты Кире. Я уверенно смотрю в будущее. Моё будущее. Наше, отдельное от него, будущее.

И сегодня не обычный день. Сегодня день второго заседания. Я подхожу к массивным, мрачным дверям здания суда, чувствуя не нервную дрожь, а холодную, стальную решимость. В руках сжимаю не просто папку, а оружие. Заключение о моей полной психической адекватности, подробный акт от органов опеки, ходатайство о проверке его лживой справки. Елена Викторовна уже ждёт меня, её безупречный костюм и собранность действуют успокаивающе.

И тут мой взгляд натыкается на них. Две фигуры, будто сошедшие со страниц совсем другого, ненужного мне романа.

Катя. Моя бывшая лучшая подруга, с которой мы делили всё от секретов на школьной скамье до первых радостей моего материнства. Она стоит, сгорбившись, будто несет на плечах невидимый, неподъемный груз. Её пальцы бесцельно теребят ручку сумки. А чуть позади, притаилась Лера. Вся её обычно надменная, деланная уверенность испарилась. Она кажется меньше ростом съёжившейся, её глаза испуганно бегают по сторонам, избегая встречаться с моим взглядом. И такое ощущение, что при виде меня она всячески старается стать невидимкой.

Ледяная волна прокатывается по моей спине. Зачем? Что им здесь нужно? Пришли порадоваться или позлорадствовать?

Я останавливаюсь в нескольких шагах, создавая невидимый, но непреодолимый барьер. Воздух вокруг нас становится густым, тяжёлым. Им трудно дышать, но не мне. Я лишь вижу, как они хватают ртом воздух, но при этом ничего не говорят.

— Зачем вы здесь? — мой голос звучит на удивление ровно, без единой трещинки, хотя внутри всё замирает. — Это не ваш развод, и находиться вам здесь нет ни малейшего смысла.

Катя делает неуверенный шаг вперёд, её лицо маска искреннего страдания.

— Кристин... прости... мы пришли не для того, чтобы злорадствовать.

— Серьезно? И зачем же еще любовница моего мужа могла прийти на развод? Извиниться?

— Мы пришли, чтобы поддержать тебя.

— Поддержать? — во мне что-то ёкает, и горькая, ядовитая усмешка сама собой вырывается наружу. — Сейчас? После всего, что было? После ваших советов “отпустить” и “не портить ему жизнь”? Не смеши, Катя. Вы больше меня мечтали об этом разводе. Твоя сестра так стремилась заполучить моего мужа, а теперь ты говоришь о поддержке?

— Кристин, я знаю, что ты не простишь, — она опускает глаза, и по её щеке скатывается слеза. — И я понимаю. Честно, понимаю. На твоём месте... я бы, наверное, поступила так же. Но…, — её голос срывается на шёпот, она бросает быстрый, полный жалости взгляд на сестру, — она же моя кровь. Моя сестра. Я не могла не помочь ей, когда она пришла ко мне и сказала о том, что беременна от твоего мужа. Не могла предать её, придя к тебе и выложив все как есть. Она правда любит твоего мужа. Да, пусть это неправильно. Пусть так не должно было случиться, но любовь. Ты же должна понимать. Это неподвластное никому чувство. Ты никогда не знаешь, в кого влюбишься, и так вышло, что…

— Что это оказался мой муж?

— Да, Кристин! Это оказался твой муж и…

— И твоя сестра должна была понимать, что, ложась в кровать к женатому мужику, не будет легко, — перебиваю ее. — Что он не побежит к ней по первому зову, так что не смейте сейчас обвинять меня в том, что я встала у вас на пути.

— Кристина, ты же должна понять...

Я смотрю на неё, и разумом да, я понимаю. Кровные узы. Семейный долг. Всё это я понимаю головой. Но моё сердце, то самое, что было разбито вдребезги её молчаливым предательством, сжимается в маленький, холодный, каменный комок. Нет. Я никогда не смогу их простить. Никого из них.

— Нет, Катя, — говорю я тихо, но так, что каждое слово падает между нами с весом свинцовой гири. — Я не понимаю. И не хочу понимать. Не хочу входить в ваше положение. Потому что ни одна уважающая себя женщина не ляжет в кровать к женатому мужчине. Потому что настоящая подруга не предаёт. Никогда. Она находит способ предупредить, помочь, поддержать. Не в ущерб, а вопреки. А ты... ты выбрала другую сторону. Его сторону. Теперь живи с этим выбором.

Я вижу, как она вздрагивает, будто я ударила её по лицу. Слёзы текут по её щекам ручьями, но во мне не шевелится ни капли жалости. Только пустота.

И тогда в разговор вступает Лера. Её голосок тихий, дрожащий, совершенно разбитый, лишённый всякой былой слащавости.

— Я... я просто была дурой, — она всхлипывает, упрямо глядя куда-то себе под ноги. — Полная, наивная дура. Я верила ему. Верила, что он меня любит. По-настоящему. Он же говорил. Клялся, что я та самая. Что я его единственная. А он…, — её голос срывается в надрывный шёпот, — он наградил меня такими болезнями... Я даже не знаю, как теперь с этим жить, как справляться. Я думала, меня это никогда не коснётся. Был же только он! Я верила, что он от меня никуда не денется, а оказалось...., — она поднимает на меня заплаканные, полные животного ужаса глаза, и в них столько боли и растерянности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание. — Оказалось, у него была ещё одна женщина, а может и не одна. И это она... это она его заразила, а я... я теперь за все расплачиваюсь. За то, что верила. За то, что любила.

Она произносит это с такой искренней, горькой убежденностью, что у меня отвисает челюсть. Она до сих пор верит в эту сказку? В то, что он невинная жертва какой-то роковой соблазнительницы? Она не видит, что “другая” — это он сам? Его бесконечные, грязные похождения. Это не одна ошибка. Мужик, который гулял, продолжит гулять и дальше.

Я смотрю на неё. На такую юную, глупую, абсолютно сломленную, искренне верящую в созданную ею же самой иллюзию. И меня охватывает не злорадство, а странная, усталая, почти что материнская жалость. К ней. Ко мне самой,