Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2 - Селина Катрин

рождению, а потому подчинялась законам… Эстери не цваргиня. Даже если бы она любила меня так же, всё равно мириться с ситуацией не стала бы. Она женщина совсем другой породы», — подумал про себя и вздохнул. Я собирался перечеркнуть всю свою карьеру и жизнь ради женщины, в чувствах которой не то что не был уверен, а глубоко сомневался.

Отец говорил ещё много чего неприятного, вот только я вдруг отключил слух и погрузился исключительно в бета-фон. Его ненависть к Фокс, как и попытка принизить меня, оказалась всего лишь маской, прикрывающей всепоглощающее отчаяние. Октав слишком сильно был привязан к дочери, но при этом и слишком горд и консервативен, чтобы признать правду: Одри сама ушла.

С тех пор, как я поймал муассанитовое кольцо в храме, я много раз задавался вопросом, почему сестрёнка не подошла ко мне и даже не обмолвилась, что не хочет соблюдать патриархальные законы Цварга. Пожалуй, только сейчас я понял, насколько же одинокой она себя чувствовала в этом Мире, несмотря на всю любовь к ней — и мою, и отца. Мы оба были сенаторами, фактически — винтиками системы, которую, как выяснилось, она ненавидела всей душой.

Я молча выслушал потоки гневных речей отца, пожелал здоровья, вышел в коридор и набрал Альфреда.

— Пора, — сказал единственное слово, как только голограмма моего ищейки сформировалась.

— Что? — Альф нервно провёл рукой по волосам. — Сенатор Монфлёр, но у меня ещё не заключены все договоры с голоканалами! А также не согласованы кое-какие важные моменты…

— Ты скажи главное: все девушки дали согласие?

— Да, но я боюсь, как бы нам не прервали связь. Знаете ли, это не какая-то забастовка, это уже… — Альф понизил голос до шёпота: — На переворот смахивает. Сенат такого не простит, рассмотрит ваши действия как предательство, может и на астероид упечь на пару-тройку лет… ну, чтобы неповадно было. Если честно, я не хочу быть в этом замешан.

— Не будешь. Если боишься, составь договор и пришли мне, что я вынудил тебя на меня работать. Вся ответственность на мне, а у тебя будет юридическая защита.

— Да, сэр… то есть спасибо, сэр.

— Нашёл учёных, генетиков? Связался со всеми?

— Да, сенатор Монфлёр. Увы, из того списка, что вы дали, лишь один отозвался позитивно и хотел бы поучаствовать… Как же его зовут… А, Себастьян Касс!

— Репортёры?

— Разумеется.

— Отлично. — Я кивнул, размышляя, всё ли сделано.

Девушки, представитель науки, предварительные договоры с несколькими каналами, резервные линии, в случае помех — есть спутниковые ретрансляции, акулы пера, охочие до новостей, моё собственное выступление и юридическая броня для тех, кто придёт на демонстрацию. Вроде бы всё необходимое. Служба Безопасности тоже уведомлена, так что никто не посмеет прервать нас завтра, по крайней мере легитимно — уж точно.

— Как скоро сможем начать? — задал основной вопрос.

Альф шумно вздохнул, почесал резонатор и неуверенно произнёс:

— Могу всё ускорить, но завтра в шесть вечера — самое раннее.

Когда большинство приходит домой с работы. Что ж, это хорошее время.

 — Договорились, — ответил я и разорвал связь.

Я добрался до поместья, зашёл в собственный кабинет и ещё раз просмотрел документы, над которыми работал последние три месяца не покладая рук. Фантастически быстро, если учесть, что на реформу налогообложения ушло три года.

Конечно, мои предложения были сырыми, но…

Я вычистил формулировки, вложил формальные запросы и поправки в те самые механизмы, которые столетиями царили на Цварге. Каждый параграф проекта был зубцом в старой броне; каждый юридический ход — скальпелем, который разрезал закон там, где он давно подгнивал.

Как бы внутренне ни храбрился, я понимал, что у всех поступков есть свои последствия. Даже если они законные. АУЦ предателей не прощает. Для консерваторов, из которых почти полностью состоял Сенат, я уже стоял на краю пропасти — не просто спорщик, а враг, разрушающий святыни. Для их умов моя законопослушность только хуже: предатель, у которого есть маска добропорядочности.

В случае неудачи рухнувшие рейтинги и репутация — меньшее, что мне грозит. Всё же Альфред был прав. Скорее всего, Сенат найдет повод отправить меня на астероид на год или два в качестве показательной порки, чтобы другим было неповадно выступать против столетиями сложившихся законов. Вот только старый приятель не учёл одного: у меня привязка к Фокс и нашей дочери. Если меня запереть на астероиде хотя бы на несколько месяцев, я умру. Итого ставка в этой игре: моя жизнь.

Я побарабанил пальцами по столу и набрал номер единственного цварга, который мог бы помочь в моей ситуации.

— Слушаю. — Хмурая голограмма главы СБ соткалась посреди моего кабинета. За окном уже стемнело, но судя по форме Фабриса Робера, он и не думал уходить с работы.

— Прошу прощения, что беспокою в такое время. Это сенатор Кассиан Монфлёр.

Голограмма сощурилась и кивнула.

— Помню вас. У меня пока память ещё в порядке. Что вы хотели?

Мужчина посмотрел на меня открыто, и я понял: мы оба из очень занятого мира. Приглашать на кофе, танцевать вокруг да около — это точно не про Фабриса Робера. Нужно говорить прямо и сейчас. Что ж, так даже лучше.

— Господин Робер, могу ли я попросить вас об одолжении?.. Если со мной что-то случится, пообещайте, что позаботитесь о моей дочери Лее. Идеально — если вы найдёте способ вернуть её матери на Тур-Рин.

Левая бровь голограммы резко поднялась на лоб. Кажется, он ожидал от меня многого, но только не этого.

— А не рано ли вы себя хороните, сенатор Монфлёр? — не без насмешки уточнил собеседник. — Насколько мне известно, вам всего восемьдесят с небольшим. У вас ещё лет сто впереди.

— Просто пообещайте. Всё моё имущество и так отойдёт Лее, я в этом не сомневаюсь, я официально её признал, да и Планетарная Лаборатория установила родство. Она моя единственная наследница. Но мне хотелось бы, чтобы девочка росла в любви и рядом с близкими людьми. Рядом с матерью, пускай это даже Тур-Рин, ей будет лучше. Совсем великолепно, если вы найдете способ, гм-м-м…. «потерять» документы Леи в Планетарной Лаборатории.

К левой брови присоединилась правая. Голосвязь не способна передать бета-колебания, а следовательно, и эмоции говорящего, но я всеми фибрами души чувствовал изумление господина Робера.

— Господин Монфлёр, а не много ли вы, гхм-м-м… просите? — не скрывая скепсиса, уточнил