Сера - Калли Харт

— Ничего. Я в порядке.

Чёрт, мне срочно нужно было найти труппу санасротских актёров и идти на прослушивание, голос звучал так, будто я действительно говорю правду.

Несмотря на вполне правдоподобную игру, я видела, что Таладей мне не верит. Но не стал спорить.

— Если Кингфишер сейчас не в Ивелии, мне нужно знать.

Я откинулась в кресле.

— Нужно?

— Да! Весь Кровавый Двор знает, на что способен Фишер. Он им напомнил об этом, когда срезал Эрета, как сухой стебель пшеницы, в Зале Слёз. И, между прочим, доставил этим мне кучу головной боли. Лордов Полуночи не может быть четверо, Саэрис. Их должно быть пятеро, что значит, что нужно организовать голосование… — Он резко замолчал, раздражённо фыркнув. — Ладно, неважно. Смотри, пока Фишер рядом, люди слишком напуганы, чтобы действовать против тебя. Если подумают, что ты слаба или незащищена, попытают удачу. Нам нужно выставить к твоим покоям дополнительных стражей.

— Не выставляй дополнительных стражей.

Боль взметнулась по моей руке, как жидкая молния, скопившись в плече. Я попыталась не поморщиться.

— Если не хочешь, чтобы я выглядела слабой, убери охрану, которая уже приставлена к моим комнатам. Мой эдикт всё равно не даст им перейти черту.

Бум.

Бум.

Бум.

Мне хотелось закричать.

Мои руны вновь прожигали кожу до самого костного мозга.

— Мм, — произнёс Таладей, постукивая пальцами по краю стола. — Возможно, ты права. Подумаю немного. А пока, почему ты прячешь руку?

— Я не прячу руку.

Но прятала. Я зажала её между коленей под столом, придавливая бёдрами в тщетной надежде, что боль уйдёт.

— Саэрис. Я закрою на это глаза только потому, что ты в этом всём новенькая, но вампир не может лгать своему создателю. Когда ты пытаешься, то от тебя исходит синяя аура. Чем сильнее аура, тем больше ложь. А сейчас ты освещаешь мой кабинет, как факел. Но даже если бы не это, я чувствую, что тебе больно. Очень больно. Скажи, что происходит.

В Третьем округе я иногда болела. После того как убили мою мать, рядом не осталось никого, кто мог бы заботиться обо мне во время болезни. Хейден был слишком юн и безответствен, на него нельзя было положиться, да и вообще заботиться о нём должна была я, а не наоборот. Просить помощи у Элроя казалось неправильным. Он уже дал мне работу и обеспечил хоть какую-то защиту от стражей Мадры, так что просить ещё значило просить слишком многого. Поэтому я была одна. Я проходила сквозь лихорадки без объятий, без слов утешения. Говорила себе, что помощь мне не нужна, потому что её всё равно не будет, а какой смысл желать того, чего никогда не получишь?

Я убедила себя в этом настолько, что теперь меня буквально выворачивало наизнанку, стоило кому-то проявить ко мне хоть тень заботы.

Но соврать Таладею, как оказалось, было невозможно, значит, выбора у меня не осталось, кроме как рассказать правду.

— Мои знаки, — сказала я. — Они всё время вспыхивают. Я чувствую, как внутри меня постоянно растёт какое-то давление. Всегда. А иногда оно… оно набухает. Как будто хочет вырваться из-под кожи. А потом просто… исчезает.

Мой создатель опустил взгляд на мои руки.

— Сними перчатки. Покажи.

Каждая часть меня кричала, что этого делать не надо. Но я сделала. Я слишком устала. Устала держать фасад. Устала убеждать себя, что должна справляться со всем в одиночку, когда впервые с тех пор, как умерла моя мать, рядом со мной снова были люди. Я больше не была одна.

Я показала ему руки. Таладей никак не отреагировал, увидев почерневшую кожу вокруг моих рун. Не прокомментировал и то, что они всё ещё светились, или что почти прожгли себе путь сквозь мою кожу до кости. Он провернул на пальце перстень своего сана, поворачивая так, чтобы тёплый цитриновый камень в центре ловил свет, пока он внимательно рассматривал мои руны, и его спокойная уверенность, отсутствие паники успокоили и меня.

Я рассказала ему о визите к Эверлейн, который внезапно превратился в визит к Эдине. Описала, что тогда произошло с моими рунами, и пересказала слова Эдины о том, что мои алхимические руны оказались распечатаны. Я даже рассказала ему о её предупреждении, что мне нужно найти её книгу в библиотеках Калиша. В конце концов, она велела мне не говорить об этом Фишеру, но ничего не говорила о том, чтобы не привлекать к делу другого. Когда я закончила, Таладей обдумывал всё, что я ему поведала, его глаза цвета грозового неба смотрели куда-то в пространство. Наконец он сказал:

— И она говорила с тобой? Эдина? Она вела нормальный разговор?

Я кивнула.

— Ну… он был странным. Казалось, ей трудно говорить, но да.

— Она не повторяла фразы? Не выглядело так, будто говорит с кем-то невидимым?

— Нет. Совсем нет. Она определённо говорила со мной. Она назвала меня по имени.

Таладей откинулся назад, балансируя на двух ножках стула. Присвистнул.

— Ну, это тревожно.

— Вся ситуация была тревожной, Таладей.

— Да. Да, конечно. Но я имею в виду… в этой сфере полно теней. Это эхо. Запертые воспоминания, которые человек оставляет после смерти. Обычно это означает ужасную смерть, но хотя бы душа уходит дальше. Но тени не способны думать. Они не могут разговаривать с людьми.

— Хорошо.

— А значит, сущность, которая управляла телом Эверлейн, не была эхом матери Фишера. Это была мать Фишера.

— Нет. Нет, это невозможно. Это бы означало, что её душа была здесь с самого момента её смерти. Заперта.

— Верно. Но не заперта. Насколько мне известно, Эдина никогда не отдавала часть своей души, как это сделал Фишер, когда спас того идиота там, — он мотнул подбородком в сторону бара. — Она не была привязана ни к кому по эту сторону завесы. Значит, она удержалась здесь одной лишь силой воли. И это… — Он медленно покачал головой. — Не знаю, чтобы это сделало с душой человека, но ничего хорошего. Это была бы пытка.

Фишер очень старательно скрывал эмоции, когда я сказала ему, что поговорила с Эдиной. Его лицо оставалось пустым, но он всё это знал. Он выбрал не говорить и я понимала почему. Я так волновалась о своих распечатанных рунах…

Которые, к слову, снова были в полном