Мертвый принц - Лизетт Маршалл

тогда бросил на неё тот ровный взгляд и сказал: «Не имеет значения», и я могла назвать очень, очень многих людей, которых предпочла бы разозлить, чем многоликого принца.

— Понятия не имею, — сказала я.

— Как умно, — с вздохом произнесла Хевейн, осушая бокал последним глотком. — Что ж, если когда-нибудь захочешь обменяться тайнами, дорогая, дай знать. И, к слову об обмене — не перейти ли нам к делу?

— К дел, к какому?

— Гарно. Одра Аверре. — Она подмигнула мне, роясь в многочисленных складках своих юбок, и её голос за одно мгновение сменился на деловой, практичный. — Думаю, лучше сказать тебе сразу, прежде чем Его Высочество решит оставить все свои таинственные планы при себе. Проблема, разумеется, в том, что политика Гарно туманна даже в лучшие дни, но нам очень повезло, что Одра здесь на Празднике Первых Плодов. Она сестра Анселета Аверре, который…

— …находится на горе Гарно, — закончила я, цепляясь за эту единственную знакомую нить с унизительным облегчением. — Я знаю.

— Знаешь? Очень хорошо. Так вот, Анселет прилежный писатель писем, даже если Одра далеко не столь прилежный их читатель, так что я позаимствовала несколько недавних посланий из её вещей, и вот… — Она вытащила стопку бумаг из какого-то скрытого кармана и победно помахала ими передо мной. — Бедняга не вдаётся в подробности, он очень серьёзен насчёт государственных тайн, но единственное, что он упоминает, это то, что ему предстоит вести переговоры об обмене людьми между Аверре и…

Она внезапно оборвала себя.

И только тогда ощутив, как движение отозвалось в моих мышцах, я поняла, что при этих словах резко выпрямилась на кровати.

— А. — Она снова сложила письма у себя на коленях. — Это полезно?

Обмен.

Людьми.

— Думаю, Дурлейн захочет это узнать, — выдохнула я, едва сдерживаясь, чтобы не рвануться с кровати и не выхватить у неё письма из рук. Не лучший способ отплатить за её гостеприимство и полезные сведения, конечно, но пропади оно всё. Киммура. Ларк. — Ты… ты не хочешь поговорить с Одрой? Потому что если нет…

— О, с Одрой нам возиться не нужно, — легкомысленно пожала плечами Хевейн. — Я нашла эти письма через несколько минут после того, как вы двое прибыли. Просто хотела убедиться, что сначала успею поболтать с тобой.

Я уставилась на неё.

А затем решила, что время вежливости прошло, пробормотала что-то вроде сбивчивой благодарности и убралась оттуда к чёрту.

Глава 12

Я не постучала.

Между воющим сигналом тревоги и ошеломлёнными вопросами, пульсирующими в моих жилах, не осталось места для таких незначительных вещей, как личное пространство и вежливость. Я лишь мельком взглянула в коридор, чтобы убедиться, что никто за мной не последовал, затем распахнула дверь в комнату Дурлейна, ворвалась в богато убранное помещение и захлопнула дверь за собой.

— Нам нужно…

И на этом всё закончилось.

Потому что в самом дальнем углу комнаты, где облако клубящегося пара окружало пламя свечей, а стены и пол были покрыты отполированной золотистой плиткой, Дурлейн резко поднялся из роскошной бронзовой ванны.

Обнажённый.

Время споткнулось и замерло, затаив дыхание, в оцепеневшем, мучительном неподвижии.

Я должна была отвернуться. Я должна была отвести взгляд. Было совершенно, предельно ясно, что мне следует отвернуться и отвести взгляд, потому что Ларк вышел бы из себя, если бы хоть на мгновение заподозрил это, и, в любом случае, я вовсе не хотела смотреть на проклятого Дурлейна Аверре и его проклятую обнажённую грудь и всё же я стояла и смотрела, в равной мере охваченная ужасом и притяжением, потому что…

Чёрт.

Его шрамы.

Жестоко убит, сказал он.

Его тело было стройным, сжатым в пружину орудием убийства, не широким и мощным, как у Ларка, но жилистым и смертоносным, каждый резко очерченный край мускула выцарапывал место для себя. Жилистые плечи, крепкие, как хлыст, и блестящие от влаги. Тёмные соски, резко контрастирующие с бледным, алебастровым цветом кожи. Пучок волос, ведущий, как стрелка, вниз туда, где декоративный край ванны обрывал детали, которые я отчаянно не хотела видеть… и затем шрамы.

Так много, так много шрамов.

Они тянулись беспощадными линиями вдоль его рёбер, там, где лезвия вонзались в кожу и обнажали кости под ней. Пробивали бицепсы и предплечья. Покрывали его бока и живот странными, кристаллическими пятнами, навсегда запечатлевшими следы ударов ног и кулаков.

— Они проявили изобретательность, пытаясь заставить меня говорить, — сказал он.

Раньше это не казалось таким реальным. Не казалось таким жестоким. Но, глядя на эти сверкающие шрамы, на туманы Нифльхейма, застывшие в ранах, которые его убили, я вдруг слишком ярко смогла представить, как выглядело его тело после смерти, как выглядела его смерть — медленная, мучительная казнь, которую я четыре года назад праздновала как справедливость.

Звук, которому я не смогла дать имя, вырвался из моего горла.

Это разрушило оцепенение — по крайней мере, его оцепенение, когда он отдёрнул пальцы от края ванны и скривил губу; это выражение ощущалось под моей кожей, как лезвия.

— Наслаждаешься видом, Трага?

Блять.

— Нет! — только теперь я, наконец, отшатнулась назад, к двери, и лишь мгновение спустя услышала голоса в коридоре. Чёрт возьми. Ни секунды, чтобы выскочить обратно. Полуобернувшись, наполовину прикрыв глаза ладонью, я запинаясь добавила: — Я просто не поняла… Когда ты сказал, что тебя пытали…

— О, Налзен провёл лучшее время в своей жизни. — Его голос был обжигающим ядом, каждое слово сочилось едва сдерживаемой яростью. — Полагаю, ты столь же в восторге, видя плоды его трудов? В конце концов, я безвольный женоубийца.

Пол.

Чью кровь он хранил.

Чью кровь он с ужасными мучениями защищал, даже когда, должно быть, уже понял, что скоро умрёт… и когда я снова приоткрыла губы, ни слова не вышло.

— Удивительно мало радости на твоём лице, — холодно заметил Дурлейн. Плеск воды подсказал, что он движется; мгновение спустя раздался лёгкий стук ступни о плитку, затем шорох разворачиваемого полотенца. — Довольно непоследовательно с твоей стороны, должен сказать. Мой дом убил твою мать, если ты помнишь. Наверняка тебе следует ликовать при каждом лезвии бритвы, которым мои дорогие братья резали меня…

— Ты можешь прекратить? — вырвалось у меня, и я резко обернулась.

Ошибка.

Он всё ещё был совершенно обнажён.

Даже, пожалуй, более обнажён теперь, без бронзовой преграды между мной и нижней половиной его тела, ничего, кроме мягкого чёрного полотенца в его руках, небрежно свисающего перед его бёдрами, чтобы заслонить меня от… вещей. Вещей, о которых я вовсе, вовсе не думала. Я поспешно зафиксировала взгляд на матовой золотой плитке за его плечом,