Мертвый принц - Лизетт Маршалл

Только тогда я вынырнула, слегка дезориентированная, из часов непрерывного, немигающего сосредоточения.

И только тогда я поняла, что Дурлейн всё ещё не спит.

Вокруг меня мир выглядел подозрительно упорядоченным. Огарок свечи на столе был заменён новым. Я почти уверена, что не я складывала листы с заметками о неудачных попытках в такие непривычно аккуратные стопки; у моей левой руки стоял стакан воды, нетронутый.

Я залпом его осушила. Я даже не заметила, как захотела пить.

— Принеси мне иглу и нитки, — хрипло сказала я, не осмеливаясь оторвать взгляд от плодов своего труда. Если уж этот ублюдок решил быть моим помощником, пусть делает это как следует. — Мне нужно прошить заклинание на ней, чтобы закрепить его.

Ожидал ли он этой просьбы? В следующее же мгновение на стол опустился небольшой швейный набор.

Я снова принялась за работу.

Мир покачивался от усталости, когда я наконец закончила, а пламя свечей расплывалось золотыми пятнами по краям моего зрения. Но ряд рун лежал идеальной линией на внутренней стороне повязки. Чёрный бархат мерцал магией. И когда Дурлейн отвернулся, надел её и снова повернулся ко мне, лишь чересчур внимательный наблюдатель мог заметить, что с формой его левого глаза что-то не так, нечто, что при более пристальном взгляде и вовсе будто не существовало.

— Я гениальна, — сообщила я ему, наполовину опьянённая усталостью и эйфорией.

Он выглядел странно озадаченным этим фактом.

— Думаю, тебе нужно поспать, Трага.

Сон звучал как превосходный план.

И я, волоча ноги, добралась до комнаты, которую выделила мне Хевейн, стащила с себя совершенно новую одежду и рухнула на кровать, окутанная розоватым, ликующим удовлетворением.

Лишь когда на следующее утро я проснулась на рассвете с мутными глазами, но ясной головой, я поняла, что ни разу не проверила, заперта ли дверь.

Глава 13

Дурлейн был уже одет и сидел за своим столом, когда я проскользнула в его комнату с завтраком на двоих, на этот раз без горячих ванн. По быстрому, но безошибочному взгляду, который он бросил на поднос в моих руках, меня так и подмывало назвать это прогрессом в обучении.

— Мы можем разделить, — сказала я великодушно.

На нём снова была его незачарованная повязка на глаз, но видимый глаз вспыхнул.

— Я упоминал, что ты ужасная служанка?

— Я, возможно, была бы лучше, если бы мой работодатель не напоминал мне при каждом удобном случае, что он меня терпеть не может, — сказала я, ставя еду на стол и быстро раскладывая хлеб, яйца и яблочные оладьи по двум тарелкам. Ему досталась самая маленькая порция. Я и сама не была так уж голодна, вчерашнего ужина было более чем достаточно, но у женщины есть своя гордость. — И прежде чем ты потратишь весь завтрак на жалобы о моих манерах у нас проблемы посерьёзнее. Хевейн говорит, что некоторые из её гостей подхватили слухи о тайных гостях и требуют позволить им обыскать дом.

Дурлейн напрягся, рука с тарелкой зависла в нескольких дюймах над столом.

— Да неужели.

— Да. — Я взяла вилку и набросилась на свою яблочную оладью, добавляя между укусами: — Мондрен, по-видимому, отвлекает их утренним турниром по каретте, но она говорит, что не может обещать, что некоторые из них не останутся настороже. Какого чёрта она вообще приглашает таких людей к себе…

— Потому что это либо идиоты, которые выбалтывают ей свои секреты, либо интриганы, платящие за эти самые секреты, — рассеянно сказал Дурлейн, наконец опуская свою еду. Звон глиняной посуды о дерево был едва слышен. — И тем, и другим, по-видимому, льстит сама мысль о тайне. Бесполезно.

Вот как.

Это кое-что объясняло.

— И что нам делать? — Я так беспокоилась о Брейн и его придворных, что возможность того, что гости Хевейн узнают Дурлейна, даже не приходила мне в голову. Если это всё пьяные сплетники… это плохо. — Подбросить намёки, что мы прячемся в библиотеке, а потом рвануть к конюшням, когда они будут обыскивать эту часть дома?

Его выражение лица не изменилось.

— Это, пожалуй, худшая идея из всех, что у тебя были за последнее время.

Я проглотила свой кусок оладьи чуть громче, чем следовало.

— Что?

— Хотя, возможно, не настолько плохая, как идея покрасить волосы в зелёный, — признал он мягким, задумчивым тоном, внимательно меня разглядывая. — Или твоё очевидное намерение ехать от Лунного озера до Эленона в насквозь мокрой одежде. При более тщательном размышлении я беру назад свою прежнюю оценку. Это может оказаться вполне средним предложением, исходящим от…

Я перевернула вилку в руке.

Он приподнял бровь, совершенно не впечатлённый.

— Думаешь проткнуть меня?

— Обычно я подумываю о том, чтобы проткнуть тебя насквозь, — резко сказала я, и это вырвалось так поразительно легко, без малейшего желания съёжиться или подбирать слова. Что-то сдвинулось, вчера. Я украла его завтрак и пялилась на его шрамы; он в ответ был груб и снисходителен, но не стал мстить. Он всё ещё разговаривал со мной. Он всё ещё купил мне ту одежду. — В такие моменты ты просто вдохновляешь меня превратить мысли в действия. Что именно плохого в этой идее?

Он на мгновение замер, чтобы сделать глоток воды. Затем откинулся на спинку стула, склонил голову и сказал:

— Их возбуждает сама тайна. Оставить намёки и исчезнуть, не дав разгадки, значит лишь подтолкнуть их копать дальше, а если весть о нашем присутствии вообще просочилась, я уверен, они найдут конюха, готового описать им моё лицо за достаточно крупную взятку. Не стоит недооценивать, на какие крайности способны скучающие аристократы ради развлечения.

Я медленно опустила вилку.

Между его словами мерцал намёк, который мне совсем не нравился.

— Значит… — мне на мгновение пришлось подбирать слова. — Значит, ты говоришь, что мы должны дать им разгадку? Пусть Хевейн объявит, что гость, это всего лишь застрявший путник, у которого лошадь сломала ногу?

— Они всё равно будут гадать, почему не видели этого самого путника. — Он наконец взял нож и вилку и принялся разделывать свою оладью быстрыми, точными движениями пальцев. — Пока им не подадут какое-нибудь осязаемое, скучное объяснение, они будут любопытствовать. Мы действительно хотим поставить на то, что они не узнают ничего опасного?

Последняя фраза даже не была вопросом.

Просто снова Дурлейн Аверре — язвительный, как чистый яд, и неспособный изложить мысль, не превратив её в тонко замаскированное оскорбление моего ума, странно, как легко к такому можно привыкнуть.

Я взяла ломоть ржаного хлеба, вгрызлась в него и сказала с набитым ртом:

— Понятия не имею. Хотим?

Он наградил меня ровным,