Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу

— Лиза… — только и выдохнула я.

Она улыбнулась — робко, но довольно.

— Марфа велела побаловать вас сегодня. Говорит, герцогиня с утра на ногах, аж побелела вся. И в мыловарню ходила, и в оранжерею, и с господином Мартином говорила. Надо, говорит, силы беречь.

Я хотела сказать, что силы беречь некогда, но промолчала. Лиза и так всё видела. Она стояла передо мной, мяла край фартука, и в её глазах читалось то, что она не решалась высказать вслух.

— Вы не тревожьтесь, ваша светлость, — вдруг тихо сказала она. — Его светлость вернётся. Он всегда возвращается.

Я посмотрела на неё. Худенькая, светловолосая, с большими серыми глазами. Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Она уже успела повидать войну, разруху, смерть. И всё равно верит, что хозяин вернётся.

— Спасибо, Лиза, — сказала я. — Ступай. Я сама.

Она кивнула и бесшумно исчезла, притворив за собой дверь.

Я разделась и погрузилась в воду. Горячая — насколько это вообще возможно в мире, где магия работает на пределе, — обожгла кожу, заставила выдохнуть сквозь зубы. Но через минуту тепло разлилось по телу, проникая в мышцы, в кости, в самую глубину, где последние восемь дней сидел холодный, скрученный узел страха.

Я закрыла глаза. Воспоминания нахлынули сами — не те, что я звала, а те, от которых пыталась убежать.

Первый день в этом замке. Ледяная вода в тазу. Мыло, воняющее тухлым салом. Грубое полотенце, которое не вытирало, а размазывало грязь. И ощущение полной, абсолютной чужеродности — себя, своего тела, своей жизни.

А потом — кабинет Томаса, его усталое, но внимательное лицо. Журавль у колодца, который поднимает воду одним движением. Марфа с её первой робкой улыбкой. Катя, которую я оттолкнула от разбитого кувшина. Зельда, Лора, Петер, Йохан — все те, кто теперь смотрел на меня не как на чужую, а как на свою.

Ванна. Тёплая вода. Лавандовое мыло.

Неужели всё это рухнет, если он не вернётся?

Я открыла глаза и посмотрела на узкое окно. За ним была ночь — густая, беспросветная. Луна скрылась за тучами, и долина провалилась в черноту. Ни одного огонька на дороге. Пустота.

Страх снова поднялся, холодный и липкий. Я представила, что будет завтра утром, если человек Томаса не вернётся. Если вестей не будет вообще. Если герцог пропал — убит, захвачен, забыт где-то на перевале. Что тогда? Власть перейдёт к… кому? К капитану Бардо? К Томасу? Ко мне? Или начнётся та самая смута, которой так боялась Гризельда, уходя?

Я заставила себя дышать ровно. Паника — плохой советчик.

Я вылезла из ванны, насухо вытерлась жёстким полотенцем, надела чистую ночную рубашку — подарок Лизы, из мягкого льна, с вышивкой по вороту. Завернулась в шаль, ту самую, от Марфы. Она пахла дымом, кухней и едва уловимым, уже привычным, горьковатым ароматом кофе.

Подошла к окну. Стекла были холодными, но не ледяными — Ганс заделал щели, и теперь даже здесь, у окна, не сквозило. Я прижалась лбом к стеклу, вглядываясь в темноту.

Где ты, Лоренц? Что с тобой случилось? Я почти не знала тебя. Ты сказал мне «не мешать» и уехал, оставив одну в замке, где я была чужой. А теперь я молюсь, чтобы ты вернулся. Не потому что люблю — нет. А потому что без тебя всё, что мы построили за эти восемь дней, может рухнуть. И потому что… потому что ты нужен этому месту. Этим людям. Даже мне.

Я отошла от окна, села в кресло у камина. Огонь уже почти догорел, только угли светились ровным, алым жаром. На столике рядом лежал блокнот и карандаш — те, с которыми я не расставалась все эти дни.

Надо писать план по оранжерее. Завтра утром, если всё будет хорошо, Петер поедет за Арно. Надо составить список вопросов, список первоочередных дел, список инструментов и семян.

Я взяла карандаш, открыла блокнот. Но буквы расплывались перед глазами. Мысли путались, перескакивали с оранжереи на пустую дорогу, с пустой дороги на лицо Томаса, с его лица — на герцога, каким я видела его в первый вечер. Холодный, усталый, с глазами, в которых не было ничего, кроме ледяной обязанности.

А вдруг он никогда не вернётся? Вдруг я навсегда останусь здесь, в этом замке, одна — но уже не чужая, а своя? Вдруг мне придётся править, воевать, договариваться, растить хлеб и варить мыло, и ждать, ждать, ждать — но уже не его, а просто… рассвета?

Карандаш выпал из рук.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Шаль пахла Марфой, дымом, домом. Тепло от углей ещё доходило до лица. Где-то в замке стучали — наверное, Йозеф с подмастерьями всё ещё чинили ворота. Где-то перекликались слуги, заканчивая вечерние дела.

Жизнь продолжалась. Замок жил. И я в нём — уже не пленница, не гостья, не случайная жена. Я — часть этого места.

Пусть завтра принесёт что угодно. Я встречу это стоя.

Последняя мысль перед сном была о кофе. О том, что утром Марфа сварит свежий, и я выпью его, глядя на пустую дорогу. И буду ждать. И работать. И ждать.

Я не заметила, как уснула. Камин догорел, свечи оплыли и погасли, только лунный свет, пробившийся сквозь тучи, серебрил стёкла.

В кресле, укрытая шалью, с блокнотом на коленях, герцогиня Эмили фон Адельберг ждала рассвета.

Глава 22 Утренний гонец

Глава 22 Утренний гонец

Я проснулась от стука в дверь.

Резко, громко — не робкое постукивание Лизы, а требовательный стук, от которого сердце подскочило куда-то к горлу. За окном ещё было серо, рассвет только начинался, и я несколько секунд не могла понять, где я и что происходит.

— Ваша светлость! — Голос Лизы, взволнованный, приглушённый деревом двери. — Ваша светлость, проснитесь! Господин Мартин просит вас спуститься. Вернулся его человек!

Я вскочила с кресла, в котором так и проспала всю ночь. Шаль свалилась на пол, блокнот с коленей упал со стуком. Шея затекла, в глазах песок — но всё это не имело значения. Гонец вернулся.

— Иду! — крикнула я, уже натягивая платье поверх ночной рубашки. Руки дрожали, пальцы путались в застёжках, но я заставила себя дышать ровно. — Скажи, что иду.

Лиза исчезла. Я кое-как пригладила волосы, сунула ноги в туфли и выбежала в коридор.

Замок просыпался. Где-то внизу уже