Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

переходы в лабиринт теней. Я шла по этому лабиринту, чувствуя, как под подошвами сапог хрустит невидимая в полумраке пыль, и с каждым шагом мое раздражение росло, скручиваясь в груди тугой пружиной.

За моей спиной, в каких-то жалких полушаге, двигался он. И это «полшага» ощущалось острее, чем приставленный к лопаткам кинжал. Потому что Лайам ap'Шайн не просто шел. Он заполнял собой все пространство, вытесняя кислород и здравый смысл. От него волнами исходило тепло — не физическое, хотя я знала, что его кожа горячая, как печное жерло, а какое-то ментальное, ауральное. Уверенное. Наглое. Раздражающе-спокойное. Он шагал так, словно мы не рыскали по запретным зонам Академии в три часа ночи в поисках сбежавшей твари из вивария, а совершали променад по парковой аллее.

Я слышала его дыхание. Ровное, глубокое, размеренное. Оно касалось моего затылка, путалось в волосах, выбившихся из строгого пучка, и вызывало стайки мурашек, марширующих вниз по позвоночнику. И эта физическая реакция бесила меня больше всего. Я сжала зубы так, что заныли скулы.

— Итак, — его голос разрезал вязкую тишину, словно нож — бархат. Низкий, с легкой хрипотцой, он всегда звучал так, будто Лайам только что проснулся и еще не до конца решил, хочет он флиртовать или уничтожать. Мы как раз вышли к винтовой лестнице, ведущей в заброшенное астрономическое крыло. — Позволь мне резюмировать вводные, чтобы убедиться, что мой гениальный мозг не упускает деталей. Ты разыскиваешь некую Багиру. Прозрачную кошку. Которая умеет становиться абсолютно невидимой по своему желанию. Которую не берут поисковые заклинания высшего порядка, включая те, что плел лично декан факультета Следопытов. Которую ты, движимая исключительно альтруизмом и страхом перед отчислением, ищешь уже четыре часа. Я правильно понимаю ситуацию?

Я не оборачивалась, продолжая подниматься по стертым ступеням. Каблуки моих сапог выбивали по камню четкую, злую дробь.

— Ты забыл добавить, — процедила я, и мой голос прозвучал глухо и напряженно, как натянутая тетива, — что эта кошка еще и наглая, как пьяный тролль на ярмарке. И царапается так, будто в ее когтях яд василиска. И у нее, кажется, есть личная вендетта против меня и моей мантии. Прошлую она порвала в клочья.

За моей спиной раздался смешок. Тихий, горловой, он эхом заметался по узкому колодцу лестницы.

— О, так ты сравниваешь меня с этой кошкой? Я польщен. Безмерно. Знаешь ли, в Древнем Шаанаре кошки считались священными животными, проводниками между мирами. Их почитали как божеств. Приятно осознавать, что в твоей картине мира я занимаю столь высокое положение. Божество и священное животное в одном лице.

Я закатила глаза с такой силой, что, казалось, зрачки сделали полный оборот вокруг своей оси. Он не мог этого видеть. Но он, мерзавец, почувствовал. Потому что за его словами последовала короткая, вибрирующая пауза, а затем — тихий, довольный смех, от которого у меня предательски сжалось в животе. Этот смех, глубокий и обволакивающий, проник под ребра и заставил сердце сбиться с ритма.

Четвертый этаж встретил нас еще большей тьмой. Здесь магические светильники не просто горели через один — они едва тлели, испуская болезненное, синюшное свечение, которого хватало лишь на то, чтобы выхватывать из мрака причудливые, угрожающие тени. Двери аудиторий с зияющими провалами замочных скважин казались порталами в бездну. За высокими стрельчатыми окнами с бешеной силой завывал ноябрьский ветер; он швырял в мутные стекла охапки ледяного дождя и бился в свинцовые переплеты, словно пытался прорваться внутрь, к теплу. Где-то вдалеке, со стороны Запретного леса, ухнула сова — низко, тоскливо, будто оплакивая ушедший день. Я инстинктивно поежилась, кутаясь в легкий плащ, который совершенно не был рассчитан на ночные вылазки и ледяные сквозняки гуляющие по старым коридорам.

— Боишься темноты? — его голос раздался прямо над моим ухом.

Я вздрогнула. Он подобрался бесшумно, как та самая кошка, которую мы искали.

— Нет, — отрезала я, не оборачиваясь.

— Холодно? Могу согреть. У меня очень теплые руки.

— Обойдусь.

— Как скажешь.

Он отступил, и я сделала глубокий вдох, чувствуя, как отпускает стальная хватка паники. Но не успела я сделать и пары шагов, как его ладонь — горячая, широкая, с длинными, сильными пальцами — сжалась на моем плече. Я дернулась, как от удара током, готовая заехать локтем в наглую физиономию, но он прижал указательный палец к моим губам, и я застыла, парализованная этим простым, возмутительным, интимным жестом. Его палец был сухим и чуть шершавым, от него пахло сандалом и каким-то сложным, терпким зельем. Не дав мне опомниться, он кивнул в конец коридора, к массивной дубовой двери, ведущей на чердак.

— Смотри, — прошептал он, убирая палец, но не убирая руки с моего плеча.

Я перевела дыхание и заставила себя сосредоточиться. В дальнем конце, где лунный свет, пробиваясь сквозь грязное слуховое окно, рисовал на полу призрачные квадраты, что-то дрогнуло. Это было даже не движение. Это было искажение реальности. Словно кто-то натянул на пространство кусок тончайшего, невидимого шелка, и теперь этот шелк пошел рябью. Колеблющееся, полупрозрачное пятно, похожее на марево над раскаленным асфальтом в летний зной, метнулось к двери и замерло, пытаясь просочиться в узкую щель между косяком и старым, рассохшимся деревом.

— Вот ты где, — выдохнула я, чувствуя, как сердце заходится в охотничьем азарте. — Багира. Попалась.

Мы двинулись вперед единым, слаженным механизмом. Я сбросила его руку, но теперь мы шли бок о бок. Половицы под ногами предательски скрипели, и каждый этот скрип, каждый стон древнего дерева отдавался в моих висках набатом, предупреждая добычу об опасности. Кошка то появлялась, то исчезала, мерцая в лунном свете, как пламя свечи на сквозняке. Ее серебряный ошейник, единственная деталь, которая не становилась прозрачной, поблескивал в темноте, выдавая ее местоположение. И в эти моменты затишья, прежде чем она снова ныряла в невидимость, я видела ее изумрудные глаза — две яркие, светящиеся точки, полные дикого, первобытного ума.

Лайам наклонился к моему уху, и я ощутила, как его дыхание шевелит пряди волос.

— Давай я попробую ее подманить, — прошептал он. — У меня есть один козырь в рукаве.

— Какой? — прошептала я в ответ. — Свое раздутое обаяние?

— А ты считаешь меня обаятельным? — он повернул голову и посмотрел на меня в упор. Даже в этом полумраке я разглядела, как в его серых, грозовых глазах заплясали чертики. Он смотрел с такой искренней, мальчишеской радостью, будто я только что объявила его победителем Турнира Стихий.

— Я считаю тебя невыносимым, — парировала я, скрещивая руки на груди, хотя поза для ловли невидимой кошки была абсолютно неподходящей. — Но кошке, возможно,