Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

вошла, не проскользнула, а именно ввалилась, как раненый зверь в спасительное логово, таща за собой не просто сумку, а целый мешок, туго набитый домашними пирожками, от которых в воздухе мгновенно разлился густой, умопомрачительный дух печеного теста, капусты и картошки. Запах дома. Запах уюта. Но он совершенно не вязался с ее лицом. С тем самым выражением, которое я выучила наизусть за годы нашей дружбы, как учат смертельный приговор. Глаза бегали, как два пойманных в силки мотылька — влажные, отчаянные, с красными прожилками на белках. Пухлые губы искусаны в кровь, превращены в безобразную, вспухшую рану. А пальцы, тонкие и нервные пальцы некромантки, не просто теребили край форменной мантии, они рвали его, вытягивали нитки, скручивали ткань в жгуты, вымещая на ней всю ту бурю, что клокотала у нее в груди.

Она даже не поздоровалась. Какие к дьяволу приличия, когда рушится мир?

— Ну что⁈ — выпалила она с порога, и ее голос, обычно звонкий и беспечный, словно птичья трель, сейчас напоминал треснувший колокол. Он вибрировал, звенел и дрожал на одной, опасно высокой ноте, балансируя между безумной надеждой и липким, животным ужасом. В этом коротком вопросе было всё: мольба, страх, ожидание чуда и готовность немедленно рухнуть в бездну отчаяния. — Нашла⁈

Я очень медленно, с нарочитой плавностью захлопнула книгу. Звук получился глухой, как ком земли о крышку гроба. Я подняла на нее глаза. Мира застыла в дверном проеме, и вся ее поза кричала громче любых слов: она была провинившимся до мозга костей ребенком, которого сейчас высекут розгами, но который всё еще ждет помилования. В ее огромных, затравленных глазах плескался такой океан глупой, иррациональной, почти оскорбительной для реальности надежды, что у меня на секунду, всего на одну жалкую секунду, по-настоящему сжалось сердце. Оно скрутилось в болезненный, колючий комок прямо в груди, перекрыв дыхание. Кольнула совесть, напоминая о нашей дружбе, о всех тех передрягах, из которых мы вытаскивали друг друга за шкирку.

Но видение накатило мгновенно, смывая жалость ледяной волной. Перед внутренним взором вспыхнул чердак. Не темный и страшный, а залитый призрачным, колдовским лунным серебром. Я снова, как наяву, увидела изумрудные глаза Багиры — эти бездонные, разумные озера, в которых светилась вековая мудрость и дикая, первобытная нежность. Я увидела их — крошечных, полупрозрачных котят, этих призрачных комочков, жавшихся друг к другу в гнезде из старых, пропахших пылью мантий. Они были беспомощны, как одуванчики на ветру. И я снова услышала голос Лайама, его неожиданно твердый, низкий, лишенный всякой насмешки голос, разрезавший тишину чердака: «Я не собираюсь разлучать мать с новорожденными». И в эту секунду, сидя на кровати под прицелом умоляющего взгляда Миры, я приняла решение. Окончательное. Бесповоротное. Жестокое и спасительное одновременно.

— Нет, — сказала я. И мой собственный голос прозвучал так твердо и сухо, как треск ломаемой кости. Так, что я сама себе удивилась. В нем не было ни капли сомнения. Это был голос не подруги, а палача, зачитывающего приговор. — Не нашла. Я обыскала всю Академию, Мира. Слышишь? Всю. От подвалов до астрономической башни. Каждый закуток, каждую щель. Ее нигде нет.

Воздух в комнате будто выкачали. Мира сдулась. Это было видно невооруженным глазом: это не метафора, это физический процесс. Она словно проколотый воздушный шарик, из которого со свистом выходит жизнь. Плечи, которые она до этого держала, сгорбились и обмякли, превращая ее в старуху. Сумка с дурацкими пирожками, символом нормальной жизни, с глухим стуком соскользнула с онемевших пальцев на пол, рассыпав по половицам мучную пыль. Она сделала два нетвердых, ватных шага и рухнула на край своей кровати, как подкошенная. Пальцы обеих рук зарылись в волосы, сжали голову, словно пытаясь удержать рассыпающееся на куски сознание, и она начала раскачиваться, тихо, почти беззвучно подвывая.

Мне нужно было добить. Добить, чтобы у нее не осталось надежды на дальнейшие поиски. Чтобы эта история закончилась здесь и сейчас.

— Может, она вообще ушла за территорию, — добавила я, и мой ровный, спокойный, почти равнодушный голос разрезал ее тихие всхлипы, как скальпель целителя. Я говорила это, глядя ей прямо в затылок, не позволяя себе дрогнуть. — Кошки так делают. Даже магические. Особенно магические. Их тянет к свободе. Почуяла что-то в городе — запах магии, зов дикой нечисти, что угодно — и сбежала, повинуясь инстинкту. Или нашла себе убежище в лесу за стенами, какое-нибудь дупло в вековом дубе, где магия фонит сильнее. Ты же знаешь, нечисть не любит оставаться на одном месте. Они кочевники по своей природе. Это не домашняя киска.

— Ты… ты правда думаешь, что она ушла? Просто ушла? Не попала в ловушку, не разбилась? — Мира резко вскинула голову. Ее лицо было залито слезами, по щекам разбегались мокрые дорожки, но в опухших глазах снова затеплился этот проклятый, слабый, дрожащий огонек надежды, который мне нужно было потушить во что бы то ни стало. Она вцепилась в меня взглядом, и мне пришлось приложить титаническое, немыслимое усилие, чтобы не отвести глаз. Чтобы смотреть в эту бездну отчаяния прямо и честно, как смотрят в лицо смерти.

— Я думаю, что искать ее дальше — безумие. Клиническое, — отчеканила я стальным тоном, и вот тут я не врала ни на грамм. Это была чистая, ледяная, отрезвляющая правда. — На нас и так уже смотрели косо. Пока тебя не было, вчера, я имела глупость наткнуться на ночного охранника в мужском крыле. В полночь, представляешь? И он спросил, что, дьявол меня раздери, я там забыла. Пришлось врать, как последней идиотке, лепетать про лунатизм и плохую память, что заблудилась. Он не поверил, я видела по глазам. Если мы продолжим рыскать по всей Академии, как две охотничьи собаки, взявшие след, нас вычислят в два счета. А дальше, — я сделала паузу, многозначительную, похоронную, — прощай, диплом. Прощай, карьера. Прощай, вся наша жизнь. Ты готова рискнуть всем, даже мной, ради призрачной надежды найти кошку, которая сама решила уйти?

Это был удар ниже пояса. Упоминание меня, моей судьбы, было запрещенным приемом, но он сработал. Мира вздохнула. Этот вздох был глубже, чем легкие, — казалось, он вырвался из самой ее души. Я видела, как внутри нее ломается хребет желания немедленно бежать и искать. Здравый смысл, который я так безжалостно ей навязывала, душил ее инстинкты. Она боролась с собой, с той своей частью, что была бесшабашным, импульсивным некромантом, и с пониманием, что я чертовски, убийственно права.

— Ты права, — наконец произнесла она. Звук был глухой, утробный, без надрыва, словно она